1. Этот сайт использует файлы cookie. Продолжая пользоваться данным сайтом, Вы соглашаетесь на использование нами Ваших файлов cookie. Узнать больше.

Деревня "Дураково".

Тема в разделе "Болталка", создана пользователем Забава, 12 апр 2009.

  1. Забава

    Забава Завсегдатай

    Рубен Гальего.
    «Белым по черному»

    В восемнадцать лет молодая женщина-психиатр в военкомате, услышав, что я собираюсь в армию, спросила: «Ты что, дурак?» – и отправила на обследование в психушку. Хотела, чтобы я откосил. Так состоялось мое первое знакомство с дурками.

    Помню картину: несколько человек курят в туалете, окружив одного, сидящего на корточках. Помятого вида бомж без возраста. Вся грудь и живот – сплошная гематома. В ОВД менты надевали на него бронежилет и стреляли из пистолета.

    Самую жуткую больницу я видел в Домодедовском районе Московской области. В коридорах на снятых с петель дверях лежали не люди – мешки биомассы. Пролежни от затылка до пят. Вонь испражнений и гниющего тела. От безденежья больничный забор упал, и ночами по вымирающему военному городку, срисованному из такого же дикого средневековья, бегал голый душевнобольной в красных носках.

    В той больнице был один-единственный доктор. Он носился посреди этой разрухи с ошалевшими глазами, пытался достать хоть каких-то денег, но сделать ничего не мог. Больных бросить тоже. По всей видимости, спился.

    Это не попытка надавить коленом на слезные железы. Это реальность. Я все это видел.

    Есть еще дома престарелых и интернаты для инвалидов. О них пишет Рубен Гальего.

    Что такое быть инвалидом в России? Это лишиться жизни полностью. Начиная от возможности выходить на улицу, потому что пандус с наклоном в 45 градусов в инвалидном кресле непреодолим, – и этой же возможностью заканчивая. О чем еще говорить, если больной ДЦП по факту рождения получает пожизненный срок в полуголодном состоянии?

    Сказать, что наши лечебницы – это концлагеря, конечно, перегнуть палку. Хотя более животного зрелища, чем обколотое аминазином тело без сознания, медленно таскающее по полу нити собственной слюны, я не видел. Говорят, это не больно. Но второй раз никто не хочет.

    Таких людей нельзя вылечить – их состояние, как правило, пожизненное. Задача в том, чтобы научить их жить в миру. И научить мир жить с ними. Это взаимовыгодный симбиоз, от которого выигрывают обе стороны. Первоначальное значение слова «реабилитация» – восстановление достоинства. Адаптируя человека, общество адаптирует себя.

    Но созданные для этого интернаты и лечебницы у нас почему-то превратились в гетто, основная задача которых свелась к тому, чтобы убрать лишних за забор. Там не облегчают страдания. Там изолируют.

    Эти интернаты и психиатрические больницы становятся для людей тюрьмой. Навсегда. На всю жизнь. Впрочем, как правило, не очень длинную.

    Я очень люблю армейский язык. При всем своем уродстве он рождает весьма точные высказывания. Одно из них – «жизнь, это волчья тропа, по которой надо пройти, оскалив зубы». Это не просто афоризм, это именно модель поведения.

    Наша страна приспособлена для сильных работоспособных волков среднего возраста. Здесь нельзя быть старым. Нельзя быть бездомным. Сиротой. Нельзя болеть.

    Жутко слышать про наши тюрьмы и армию. Про интернаты для людей с ограниченными возможностями не жутко. Потому что мы о них не слышим.

    Проблемы реабилитации инвалидов у нас просто не существует.

    Светлана

    – Аркадий, покатай меня еще, Аркадий! Что я должен сделать, чтобы ты меня еще покатал?

    Это Саша Другов. Самый приставучий парень в деревне. Переносить его тяжело. Он говорит постоянно, каждую секунду, и в основном о себе. В детстве Саша семнадцать минут был в состоянии клинической смерти. С тех пор у него умственная отсталость.

    Мы катались на машине по горкам – я, Юлька, Вася, Саша и Кирилл. Машина чуть не лопнула от прозрачной, как реки на плато Путорана, радости, которую можно было брать руками и пить взахлеб, и такой же детской первозданной благодарности, почти божественного обожания. Как же мало нужно сделать, чтобы сравняться с небесами!

    Теперь Саша Другов – в телогрейке, галошах, покосившихся очках, через которые его глаза кажутся размером с блюдце, – не отходит от меня ни на шаг и виснет на руке:

    – Аркадий! Покатай меня еще, Аркадий!

    Все началось сто лет назад. В 1912 году Рудольф Штайнер создал такое учение – антропософию (антропос – человек, софия – мудрость). Смысл его сводится к тому, что все люди – личности. Нет деления на больных и здоровых, калечных и полноценных. Все равны. Антропософами были Андрей Тарковский, Максимилиан Волошин, Василий Кандинский.

    Затем в сороковом году австрийский психиатр Карл Кениг основал кэмпхилльское движение (camphillmovement, по названию местечка Кэмпхилл). Первая деревня была построена в 1954 году в усадьбе, подаренной издателем Макмилланом, когда правительство США отказало его умственно отсталому сыну в эмиграции в Америку для вoccoединения с отцом.

    И была такая женщина Светлана. У нее болел (будем пока употреблять это слово, хотя в кэмпхилле оно не принято) ребенок. В 92-году Светлане удалось выйти на кэмпхилльское движение Норвегии и договориться об открытии одной деревни и в России. Администрация Волховского района выделила землю, 60 гектаров. Норвежцы дали деньги. Приехали волонтеры. Заселились подопечные.

    И это заработало. То, что здесь делают англичанка Сара, немцы Лукас и Свен, швейцарец Михаэль, украинцы Елена и Анатолий, и русские Дарьяна, Екатерина, Наталья, Лена и Алексей – чудо. Другого слова подобрать не получилось.

    Светлана – это четыре дома, шестьдесят гектаров земли, ферма, токарный и слесарный цех, сыроварня, баня, конюшня и пекарня.

    Первое что бросается в глаза – именно дома. Красивые снаружи и очень домашние внутри, по комфортабельности они вполне сопоставимы с европейской гостиницей уровня три звезды плюс. На фоне окружающей действительности они смотрятся как… Нет, не кричаще, а просто – нормально. По-человечески. Здесь вообще все – именно по-человечески. Это основоопределяющее понятие.

    Каждый из домов носит свое имя: «Ларш Хенрик», «Федор Достоевский», «Фритьоф Нансен» и «Серафим Саровский».

    Что такое построить дом? Своими руками, с нуля, на голом месте? Это не вопрос денег, дизайна или кредита. Это вопрос любви, времени и душевных сил. Примерно то же самое, что рождение романа или сотворение симфонии. Для мужчины это половина ответа на вопрос о цели собственного существования.

    А построить дом для того, чтобы отдать его умственно отсталым, олигофренам и даунам? Не в своей стране даже, в чужой?

    Все дома в Светлане построены добровольцами. «Ларш Хенрик» – имя первого из них, норвежца.

    Самое странное, что здесь это и впрямь кажется естественным.

    Мы сидим в пекарне у Анатолия. Пахнет дрожжами, тестом и огнем. Здесь невозможно злиться или быть раздраженным. Матерщина вообще кощунственна. Потому что – Хлеб. Его не пекут. Создают.

    Анатолий стоит около печи и рассказывает, что на днях научился делать надрез так, чтобы не трескалась корочка. Фартук, покрытая сединой борода, руки в муке. В той жизни он был инженером-океанологом, занимался физикой моря. В этой печет хлеб и ухаживает за Димой, сыном Лены.

    Дима – аутист. Это такое состояние, когда человек полностью замкнут в себе. На внешние раздражители не реагирует, живет своем мире. Когда Диму сюда привезли, он не мог ничего. Даже застегнуть пуговицу, не то что помыться или обслужить себя. Через три месяца это открытый улыбчивый парень. Работает в шерстяной мастерской, валяет шерсть.

    – Ты ж понимаешь, мне проще самому сделать то, что делают подопечные, – говорит Анатолий. – Но в этом и весь смысл. Лечит – жизнь. Люди, которые годами лежали на диване, были полными растениями, сейчас приходят ко мне в пекарню – сами, в нужное время – и делают свою часть работы. Это прорыв, сопоставимый с выходом человечества в космос. Ты посмотри – кто из них болен-то?

    Оказалось, что возможность просто нормально жить лечит лучше всех лекарств. Необходимость работать, принимать решения, обслуживать себя и, главное, нести какую-то часть ответственности за других, пусть коров и лошадей, реабилитирует человека как ни одна суперсовременная клиника и передовая методика. Среди сотрудников и волонтеров нет врачей (хотя все они проходят курсы социальных терапевтов), но методика этих «неврачей» дает потрясающие результаты.

    Серега – крепкий жилистый парень, сразу видно, что он очень силен физически. Открытое приветливое лицо. Добрейшая улыбка. Если бы не сильное заикание, то вообще не сказать, что он не такой, как все. Его даже одного отправляли в командировку в Эстонию.

    Серега счастливый человек. Он заведует фермой. Восемнадцать коров, две дойки в день, кормежка, уборка, уход за животными. Коров своих он просто боготворит, любит той самой любовью, открытой и ничего не требующей взамен, на которую способны только дети и подопечные.

    Таких коров я нигде не видел. Они напоминают котят, такие же ухоженные, чистые и расчесанные. И молоко дают такое же. Добро, что ли, это Серегино, любовь его в молоко переходят, бог его знает.

    Здесь все продумано до мелочей. Например, имена даются только телочкам. Бычков приходится выбраковывать – и на мясо, и для обновления крови – и у подопечных не должно возникнуть личной привязанности. Потому что, как ни крути, это убийство. А подопечные все-таки дети, хоть многим из них уже и за сорок. Забивают бычков вдалеке, чтобы не видно было.

    Самая престижная работа – катать тачку. За нее идет соревнование. Это поощрение. Сейчас с тачкой Вика. Она накладывает сено, везет в коровник, раздает, идет обратно, снова накладывает. Улыбается. Ей в кайф.

    Саша Другов с Павликом месят тесто. Юлька берет бидоны с молоком и несет их на конюшню. Лена запрягает Венеру, и они едут в деревню продавать молоко.

    Обычная нормальная работа. И все эти люди – инвалиды первой и второй степени. С диагнозами олигофрения, синдром Дауна, шизофрения.

    Попадают в деревню по-разному. Кто-то через знакомых. Кого-то привозят благотворительные организации. Одинокого Кирилла привели две католические монашки. Из восемнадцати человек у семерых нет родителей.

    Сейчас в Светлане живут десять сотрудников, семь волонтеров и 18 подопечных. Лукас и Свен – альтернативщики, проходят здесь альтернативную службу. Вермахт платит немцам стипендию за то, что они ухаживают за русскими инвалидами.

    Немка Рут – после Вальдорфской школы (школа на основах антропософии) проходила практику. Швейцарец Михаэль – социальный романтик. Меняет мир к лучшему. Русская Елена – православная. Украинцы Лена и Анатолий открыли для себя новый мир. Англичанка Сара… впрочем, о Саре чуть позже.

    И сотрудникам, и волонтерам зарплата не выплачивается принципиально. Деньги тут получают не за работу, а просто потому, что они нужны. Это коммуна. Две тысячи рублей в месяц на карманные расходы – оплата телефона, Интернета, кофе, поездок. Это все. И то, если они есть.

    Каждые три месяца не граждане РФ должны выезжать из страны. Недавно Дмитрий Медведев сказал, что тем иностранцам, которые едут с идеями и технологиями, визы выдавать в первую очередь. И хотя технологии гуманизации и реабилитации налицо, в обычном порядке ни Саре, ни кому-либо еще вид на жительство получить невозможно, бюрократия задавит. О рабочей же визе вообще речи нет, потому что нет зарплаты, а стало быть, и налогов.

    Более того, ухаживая за нашими инвалидами, сотрудники в своей стране теряют право на пенсию.

    Я долго пытался получить ответ на вопрос, зачем им это все надо. Тащиться в какую-то глушь, чтобы разгребать навоз, копать картошку и мыть подопечных. Обеспеченным, в общем-то, людям, без проблем в жизни. У всех высшее образование, профессия и работа.

    – Началось с чистой прагматики, с Димы, – говорит Анатолий. – А недавно, ты знаешь, уехал на месяц… Ну не могу. Тянет обратно и все. Здесь я получаю ощущение красоты мира. Такой гармонии, душевного равновесия, свободы я не чувствовал никогда. От деревни я получаю больше, чем даю.

    В Светлане нет начальника. Совсем. Здесь вообще нет вертикали. Все отношения только по горизонтали. Все на «ты» принципиально. Двери на ночь не закрываются. Ограды нет – это не тюрьма, а дом. Каждый понедельник проводятся совещания, где равное право голоса имеют все, как сотрудники, так и подопечные. Незапятнанная демократия – такая же экологически чистая, как и все остальное в Светлане.

    Стратегические вопросы решает совет деревни, состоящий из сотрудников. Наибольшим авторитетом пользуется Сара.

    Сара… Высокая англичанка с вьющимися волосами. Очки, коричневая шерстяная кофта. Она спокойна, даже слегка отстранена, но при этом открыта людям сразу.

    Для Сары кэмпхилл – это вообще вся жизнь, она и родилась в такой деревне, в Англии. Другого мира для нее просто не существует. У нее дар – понимать людей.

    Сара притягивает к себе, как случайно обнаруженная другая Вселенная. Я очень хотел сделать ее портрет, но оказался не способен. Я хоть и рожден в империи, все же считаю себя свободным человеком, но не смог задать ни одного вопроса, который бы она поняла. А она давала ответы, которые не понимал я. Совершенно иной уровень восприятия мира. Осознания жизни, свободы, и главное, ответственности. Возможно, ее понял бы Маленький принц. Или Достоевский с его «каждый из нас виновен за всех и вся на земле, несомненно».

    – Сара, но кто-то же должен быть командиром? Президентом, царем, директором, боссом, эфенди, хозяином, начальником? Ты начальник – я дурак. Это же так просто?

    Говорит что-то о человеческом достоинстве и свободе личности.

    Я спрашивал, для чего преподавателю из Швейцарии возиться с чужими проблемами, таскаться на раздолбанном автобусе за сто километров в Питер, копать картошку.

    Смотрит на меня с минутной паузой, затем говорит, что отдавать – большее счастье в жизни, чем брать.

    http://www.novayagazeta.ru/data/2009/037/01.html
     

Загрузка...