1. Этот сайт использует файлы cookie. Продолжая пользоваться данным сайтом, Вы соглашаетесь на использование нами Ваших файлов cookie. Узнать больше.

Две версии истории об ужасном Катгыргыне

Тема в разделе "Литкружок", создана пользователем caboomcha, 16 янв 2009.

  1. caboomcha

    caboomcha Старожил

    "...Духи Нижнего Мира окружили его со всех сторон. Их было много: и дух помрачения рассудка Ивметун, и Кочатку с панцирным туловищем, и пожиратель Рекке с огромной огненной пастью. Но в то же время это был один дух – Кэле с несколькими обличиями. Как только Тынэн соединил всевозможные лики в единое целое, он увидел возвышающегося над ним Катгыргына в облики недавно встреченного им по дороге домой оленя..."

    Понурым возвращался охотник Тынэн в свою ярангу. Слишком долго всемогущий Тенантумгин не посылал на острие его копья даже худую мышь. Тынэн гнал от себя мысли о еде, проговаривая про себя скороговоркой имена героических предков и родовых духов, но боль в желудке, казалось, становилась с каждым шагом все сильнее, а шум в голове можно было сравнить разве что с грохотом бубна, когда на него опускается костяная колотушка.
    Охотник остановился, тяжело опираясь на древко копья, и опустился на корточки. Перед глазами заплясали какие-то яркие точки, как искры из потревоженной головни, преобразившиеся через минуту в кроваво-красную маску. Тынэн сгреб в ладонь снег и растер его по лицу. Видение исчезло. Он посмотрел по сторонам, дабы удостовериться, что никто не видел его слабость, и заметил слева от себя черное пятно, по размерам которого можно было сделать предположение о находящемся поблизости крупном животном. Стараясь двигаться как можно осторожнее, он лег на живот и пополз вперед. Сердце так и запрыгало от радости и волнения, когда глазам прдестал великолепный, огромный, как гора, олень. Тынэн не стал утруждать себя мыслями о том, откуда мог взяться этот олень, да и какое ему до этого было дело. Рассчитав расстояние, охотник отстегнул аркан и только хотел метнуть его на ветвистые оленьи рога, как животное повернуло голову в его сторону, потянуло воздух влажным носом и поднялось на задних ногах, вытанцовывая неслышимый уху ритм. Тынэн вжался в сугроб, а олень, стукнув в очередной раз копытами, провалился под землю, оставив после себя лишь легкую дымку, да душераздирающий вой, волнами прокатившийся по тундре, наверное до самого Омолона, и заставивший детей и женщин поежиться в своих пологах. Старики говорили, что так кричит шаман Катгыргын, когда созывает девять духов-помощников в девяти обликах: полярного волка, рогатого оленя, белой лисицы, быстрого зайца, черной кайры, юркой сайки, невидимой медузы, северной березы и подснежного мха-ягеля.

    Все близлежащие народы, будь то коряки, юкагиры или даже отчаянные мореплаватели эскимосы, знали о Катгыргыне и боялись его неземной силы, которую когда-то давным-давно он получил, отказавшись по воле духов от своего мужского естества и став ирка-ляулем – шаманом-женщиной. Мало кому удавалось увидеть Катгыргына в человеческом обличии, будь то мужском или женском, а откуда он появился на чукотской земле, не ведал никто. Жил Катгыргын не в яранге, а в горном ущелье, к котрому могла привести любая дорога, но каждый раз разная. Дурная молва ходила о перевоплощенном шамане. То он уведет лучших оленей для своего несметного стада, то перепутает все дороги, то угонит льдину с рыбаками в открытое море. Бывало и такое: свалит охотник с нарты только что добытого моржа, станет его разделывать, потом смотрит, под ножом у него не морж, а родная жена.

    Тынэн много раз слышал подобные истории и безоговорочно в них верил. Да и глупо было бы не верить в могущество шамана и подчиняющихся ему духов. С ирка-ляулями, перевоплощенными шаманами, Тынэн неоднократно встречался на торгах, проводимых на Священной Чангарской Земле, и собственными глазами видел, как они поднимают на ноги мертвых, разгоняют тучи и глотают острые обсидановые ножию В том же, что у ирка-ляулей обычно были мужья и они могли рожать детей, Тынэн не видел вообще ничего сверхъестественного. Когда-то даже он сам хотел стать шаманом, но его род не смог внести неоходимую плату, которую потребовал старый шаман за его ученичество. Сейчас, уткнувшись головой в снег, Тынэн молил Тенантумгина, чтобы он защитил его от Катгыргына и от всех кэле, всегда находящихся где-то поблизости. Когда рев замер вдали, охотник поднял голову и через минуту уже мчался к своей яранге, потеряв по дороге свой аркан и копье. Даже не стряхнув с обуви снег, он ввалился в ветхий, прожженый во многих местах шатер, служивший Тынэну и его жене Тыгрэне – убежищем, и рухнул на разостланные моржовые шкуры.

    – Пришел?! – Тыгрэна смерила мужа взглядом и безучастно стала теребить бахрому на своем подоле.

    – Ты не хочешь спросить меня, что случилось? – переведя дыхание, осведомился Тынэн.

    – Нет, – не отрываясь от своего занятия отрезала Тыгрэна.

    – На меня напал Катгыргын, – все еще надеясь на участие, выдавил из себя Тынэн и придвинулся ближе к огню, растопыривая окоченевшие пальцы.

    – Катгыргын? – с усмешкой переспросила жена, поднимая на охотника большие глаза, что были чернее самой ночи. – А я думала, что это заяц отобрал у тебя копье и гонялся с ним за тобой по всей тундре.
    Тынэн сжал кулаки, но сдержался. Тыгрэна была красивой девушкой, как сама Эндиу. Когда по стойбищам бушевали духи заразы, унося сотни жизней за один раз, Тынэн нашел ее умирающей в одной из нечистых яранг, в которую заглянул, услышав жалобные стоны. Сама девушка не помнила своего рода и племени, и охотник назвал ее Тыгрэной в честь своей матери, отправившейся в иной мир много лет назад. Старики сначала хотели убить Тыгэну, полагая ее носителем неизлечимой болезни, а местный шаман даже настаивал на жертвоприношении, но Тынэн откупил девушку, заколов во имя пожирателя людей Рэкке самых лучших беговых оленей.
    Но люди так и не полюбили Тыгрэну, как любил ее Тынэн, и всячески старались обходиь их ярангу стороной. Охотник и сам замечал за своей женой некоторые странности, но старался не видеть в них ничего плохого, списывая все на счет неокрепшего после длительной болезни организма.

    – Тыгрэна, – обратился он, желая перевести тему, к скучающей подле огня жене. – Хоть бы ты занялась чем-нибудь... Вон кухлянка который день лежит порвана.
    Девушка погладила рукой свои косы и, как бы между прочим, заметила:

    – У других в пологах уже медвежьи шкуры давно лежат, а у нас все моржовые...
    Не нейдя нужных слов для ответа, Тынэн пододвинул к себе деревянную чашку, на дне которой зеленела вчерашняя каша-моняла из плохо переваренного мха, изъятого из оленьей утробы и приправленного кровью, и попытался поесть. Стихшая было боль с новой силой взорвалась в животе, не принимая больше подобной пищи. Но кроме монялы ничего больше не было, и Тынэн заставил себя есть, невзирая на солоновато-кислый вкус, вызывающий приступы тошноты. Все это время Тыгрэна молча наблюдала за мужем. Заметив её задумчивый взгляд, под которым улавливался скрытый упрек, Тынэн с силой стукнул чашкой о пол так, что она разломилась пополам. А остатки пищи забрызгали и без того грязные шкуры. Движимый моментом охотник резко поднялся на ноги, чуть не стукнувшись головой о столбы переплета, сорвал завес, заменяющий дверь и вышел из яранги.

    Тынэн не знал куда он идет. Просто он шел вперед, прокручивая в голове последний разговор с женой, и все больше и больше убеждаясь, что так жить дальше нельзя. Правы были люди. Прав был шаман. Плохая жена Тыгрэна. солнце снаружи, холод внутри. Даже духи заразы не приняли ее черную душу.
    Что-то торчащее из-под снега неожиданно прервало поток мрачных мыслей. Тынэн споткнулся и уже падая, подумал, что вероятно, неловко наступил на потерянное копье. От удара головой о древко – это действительно было копье – и общей слабость сознание помутилось, уступая место фантастическим образам, которые буквально взяли Тынэна «в оборот». Духи Нижнего Мира окружили его со всех сторон. Их было много: и дух помрачения рассудка Ивметун, и Кочатку с панцирным туловищем, и пожиратель Рекке с огромной огненной пастью. Но в то же время это был один дух – Кэле с несколькими обличиями. Как только Тынэн соединил всевозможные лики в единое целое, он увидел возвышающегося над ним Катгыргына в облики недавно встреченного им по дороге домой оленя. Олень подбросил его вверх своими рогами так, что Тынэн оказался на нем верхом. Холодный ветер врезался в лицо охотнику, как тысяча игл, и было непонятно, то ли олень летит над землей, то ли земля проносится мимо Тынэна. Внезапно все изменилось, как будто небесный рыбак бросил вниз свой сверкающий невод, в котором запутался олень, и сам Тынэн, и даже земля. Вокруг были только уходящие в бесконечность, светящиеся разными цветами тонкие нити. Тынэн вдруг почувствовал, что когда-то уже видел эти нити, причем озарение пришло не как обыкновенная мысль. А именно как непонятное ощущение во всем теле. Но когда это было? Быть может еще до появления на свет? Но тогда значение видения сводилось к одному – он умер и путешествует сейчас в мире теней.
    Сияние прекратилось так же неожиданно, как и началось. Тынэн осознал, что лежит в снегу и открыл глаза. На голове было огромная шишка, щеки – поцарапаны. Рядом валялось его копье, которое он умудрился сломать при падении, а справа и слева стояли неприветливые скалы ущелья. Яркие звезды, то и дело вспыхивающие между двигающихся туч, красноречиво говорили о том, что прошло уже много времени. Тынэн попробовал сориентироваться, но у него ничего не получилось. Приглядевшись, он увидел стоящую у каменного валена ездовую нарту с упряжкой и отправился на поиски хозяина, не переставая удивляться своему необычному приключению и все еще не веря благополучному возвращению из обители предков. Сделав с десяток шагов, Тынэн набрел на черный провал пещеры, вокруг которой в беспорядке валялись всевозможные предметы обихода, кости и оленьи черепа вместе с рогами. Из глубины пробивался слабый свет.

    – Я, Тынэн, сын беломорской жены, – назвался охотник, но не получил никакого ответа.
    Немного помявшись он сбил с одежды снег обломком копылья и вошел в пещеру. То, что предстало его глазам, испугало не меньше, чем видение духов Нижнего Мира. На огромном помосте, сделанным из человеческих ребер в виде гнезда, скрестив ноги сидел шаман. Голову его украшал шлем с оленьими рогами и густой кожаной бахромой, закрывавшей практически все лицо. Абсолютно черные, без единой седины, волосы спутанными прядями лежали на плечах. Символы, богато вышитые на одежде, свидетельствовали о высшей магической власти.

    – Я знал, что мы снова встретимся с тобой, Тынэн, – неопределенным, толи мужским, то ли женским голосом сказал шаман, прежде чем охотник успел опомниться. – Но ты голоден. Прежде чем принимать решения, необходимо поесть.
    Не слезая с гнезда, он наколол на рогатину увесистый кусок холодного, поджаренного на углях мяса и протянул его госты. Живот Тынэна ответил на это громким урчанием и сильными режущими болями. Охотник, плохо скрывая дрожь в руках, снял мясо с наконечника и набросился на него с жадностью и остервенением волка, когда тот находит отбившегося от стада олененка. За мясом последовал горячий тундровый чай из молодых побегов шиповника и трубка крепчайшего табака.
    Как и предсказывал шаман, первоначальный страх несколько утих, сменившись опасением и интересом.

    – Теперь ты способен думать не только о еде и ужасе, – удовлетворенно сказал хозяин пещеры. – Итак, ты пришел. Спрашивай о чем хочешь.

    – Кто ты? – борясь с внутренними противоречиями, выдавил из Тынен.

    – Я – человек и не человек. Я – зверь, я – птица, я – рыба, я – трава. Я – мужчина и женщина. Я – Катгыргын – шаман ирка-ляуль, – с расстановкой выговорил хозяин и посмотрел на Тынэна сквозь бахрому.
    От этих слов охотника бросило в жар.

    – Коккой… – только и смог выдохнуть он.

    – У меня есть кровный брат – Умка-медведь, – невозмутимо продолжал Катгыргын, загибая на удивление изящные пальцы. – Он – великий шаман своего народа. У меня есть девять духов помощников. У меня нет человека, – шаман развел руками. – Я слежу за тобой вот уже три года. Я был на нечистом стойбище тогда. Я смотрел на тебя... Ты будешь моим человеком. Я буду тебя учить.

    – А если я откажусь?

    – Тогда ты замерзнешь в пургу. – Катгыргын качнул головой в сторону входа в пещеру, и Тынэн, словно очнувшись от какого-то сна услышал, услышал завывания ветра, который, казалось, хотел в своем неистовстве сокрушить камни ущелья.

    – Значит у меня нет выбора? – сокрушенно сказал охотник, обращаясь к самому себе.

    – Почему? – на лице Катгыргына заиграла улыбка. – К примеру можно попытаться убить меня... Только будь осторожен, чтобы стрела, которую ты выпустишь не угодила в тебя самого. Поэтому я и предлагаю тебе учиться. Ведь ты узнаешь мою силу, сможешь противостоять мне. Иначе ничего не получится.

    – Ты хочешь научить меня колдовству, чтобы я смог убить тебя? – удивленно спросил Тынэн.

    – Понимай как знаешь – шаман явно стал терять интерес к разговору. – Подлей жира в лампаду, чтобы тебе не было страшно, если придут мои помощники и ложись спать. Меня не буди, что бы не случилось, до тех пор, пока я сам не проснусь.
    Катгыргын по-птичьи втянул голову в плечи по самый рогатый шлем и больше не произносил не звука. Охотник сделал все так, как велел шаман, затем выгреб из трубки остатки табака, смешал из с опилками и закурил. Смотря на тусклый огонь лейки и то и дело раскуривая гаснущую от сырой древесины трубку, Тынэн переберал в памяти события последнего дня. Он решил не спать, но усталость брала свое. Глаза закрывались сами собой, а мысленные образы выходили из под контроля, кружась в безумном хороводе. Вскоре Тынэн привалился к холодным камням пещеры и вошел в страну духов сновидений. Ему снился огромный олень, державший рогами солнце. Он прыгал по облакам, поднимаясь все выше и выше. Тынэн, раскинув руки , как крылья летел за ним. Достигнув небес, они ступили на твердь и подошли к сверкающему радугой шатру Владычицы Верхнего мира. Войдя, Тынэн увидел на левой стороне яранги двух обнаженных беременных женщин, покрытых шерстью и с рогами на головах. Они пристально смотрели в большой котел, из которого выплескивалась вода и текла куда-то вниз. Приблизившись, Тынэн понял, что вода – это две реки окаймляющие все миры, а огонь – это само Солнце, принесенное оленем на своих рогах. Неожиданно, обе Владычицы родили двух оленят, которые тут же прыгнули в потоки воды и скрылись из виду. Тынэн спросил владычицу о том, куда делся олень, с которым он пришел сюда, но услышал в ответ лишь непонятно откуда взявшийся грохот. Через мгновение яранга Владычиц Верхнего Мира начала таять, и Тынэн открыл глаза.
    Свод пещеры гулко повторял звуки, доносившиеся снаружи. Охотник взглянул на мирно спящего Катгыргына и вынув из ножен на поясе нож, отправился к выходу. Отдернув шкуру, он увидел стоящего на задних лапах медведя. В передних лапах медведь держал бубен-ярар и колотушку.

    – Я кровный брат Каргыргына, – прохрипел он чеканя слова и сопровождая их ударами в бубен. – Убирайся с моей дороги, человек!

    – Ты великий шаман, Умка-медведь, – набравшись смелости, ответил Тынэн, – но Каргыргын спит и велел мне никого не впускать в пещеру.
    Умка-медведь с яростью замахал на охотника колотушкой из китового уса. Тынэн отступил на шаг и с силой, так что побелели костяшки пальцев, сжал нож.

    – Я – Умка-медведь, великий шаман. Ты – человек, – заклинательным голосом выговорил выговорил пришелец, опустив колотушку и глядя Тынэну прямо в глаза. – Я – медведь. Ты – заяц.
    В глазах у Тынэна потемнело, кости и мышцы пришли в движение, изменяя строение тела. Тынэну казалось, что он чудесным образом уменьшается в размерах.
    Что-то тяжелое накрыло его сверху, придавив к земле уши. Высунув голову, он с ужасом осознал, что мир вокруг него сильно изменился. Валяющийся рядом нож был размером с него самого, а то, что упало сверху, оказалось его собственной кухлянкой. Медведь, как огромная белая гора спутавшейся шерсти, угрожающе возвышался над ним, готовясь ударить концом колотушки.
    Тынэн мгновенно оценил всю опасность положения и рванулся вперед. Колотушка с грохотом опустилась где-то позади. Лавируя между обломками припорошенных снегом камне, Тынэн бежал, не ощущая ничего, кроме бешенного стука своего сердца. Незнамо как, он выбрался из ущелья Катгыргына и после долгого блуждания по тундре остановился недалеко от бычачевидного шатра родного стойбища. Еще издали охотник увидел свою жену, красавицу Тыгрэну, которая выколачивала полог у стоящей особняком яранги, бездумно он бросился к ней.
    Тыгрэна подняла глаза, неожиданно для Тынэна схватила первое, что попалось ей под руку, и запустила в него. Тынэн увернулся и, сделав круг, побежал обратно в тундру.
    Тыгрэна не узнала его. Да и как можно было узнать, если охотник Тынэн, по желанию Умки-медведя, потерял свой человеческий облик и превратился в зайца?
    Тынэн вспомнил о всемогущем шамане ирка-ляуле Катгыргыне, ведь только он мог помочь ему, и побрел в надежде найти знакомое ущелье. День уже клонился к вечеру, а Тынэн все шел и шел, неуклюже подтягивая задние лапы к передним. На одном из снежных склонов он заметил проталину с зеленеющим на ней ягелм и прыжками отправился к нему, так как желудок уже напоминал о себе, требуя наполнения. Не успел Тынэн прикоснуться к пище, как услышал слова, вихрем пронзившие его мозг:

    – Я – ягель. Ты – тюлень!
    Деревянной колодой Тынэн покатился вниз, цепляясь за снег руками-ластами. Вода ему была необходима для жизни. Взглянув на звезды, он медленно пополз в сторону моря, хотя и понимал, что силы могут оставить его на пол дороги. Море появилось на горизонте намного раньше, чем ему полагалось, но Тынэн оставил это факт без особого внимания. Слишком уж много всего приключилось за последнее время, так что существенное изменение расстояния, на фоне этого, выглядело просто пустяком. Тынэн только поблагодарил создателя Тенантумгина и удвоил усилия. Очутившись в воде, он какое-то время просто отдыхал, наслаждаясь спокойствием и ни о чем не думая. Вдруг под самым его носом мелькнула сайка и ушла на глубину. Тынэн, повинуясь какому-то неведомому устремлению, нырнул за ней и только хотел схватить, как рыбка выпалила заклинательную фразу:

    – Я – сайка. Ты – волк!
    Тынэн понял, что если он сейчас ничего не предпримет, то непременно утонет и стал неистово бить лапами по воде, пытаясь удержаться на поверхности. Доплыв таким образом до мелководья, он вылез на берег. Мороз тут же сковал волчью шкуру ледяным панцирем. Тынэн заскрежетал зубами от боли и, чтобы хоть как-то согреться, принялся бесцельно метаться по берегу. Натолкнувшись но лисьи следы, он бросился по ним скорее просто так, чем из желания кого-то догнать. Он все меньше и меньше чувствовал себя человеком, приобретая с каждым новым перевоплощением чисто звериные качества. Лисица появилась на его дороге совершенно внезапно и, преградив дорогу, ощерила пасть, показывая свои белые клыки. Тынэн последовал ее примеру. Слипшаяся в сосульки шерсть на его спине поднялась дыбом. Лисица зашипела и, недобро сверкнув глазами, выпалила уже известную формулировку:

    – Я – лисица. Ты – кайра!
    Вслед за этим она прыгнула на Тынэна, выставив вперед острые как ножи, когти, но он, взмахнув крыльями, успел подняться в воздух.
    Совершенно измученный последними событиями Тынэн летел над гладью моря, высматривая хоть какую-нибудь живность, которой можно было бы утолить голод, мучающий его еще со времен превращения в зайца. В поле его зрения попала качающаяся на поверхности медуза. Тынэн камнем метнулся вниз и, услышав: «Я – медуза. Ты – олень!», упал в воду и пошел на дно.
    Ломая копытами непрочный прибрежный лед и подминая его под себя грудной клеткой, Тынэн с трудом прокладывал себе путь. Когда его ноги наконец-то нащупали твердую почву, силы Тынэна были практически на исходе. Тяжело дыша и фыркая носом от попавшей влаги, Тынэн уныло брел по снегу, оставляя позади себя нечеткую вереницу следов, которая для всех хищников тундры могла означать только одно – животное вот-вот должно умереть. Но Тынэн не думал о волках. Он вообще ни о чем не думал. Ему было все равно. Даже чувство голода оставило его.
    Когда Тынэн в очередной раз увидел источник пищи – одинокую березу, корой которой можно было бы насытиться, он лишь взглянул на нее и хотел было пройти мимо, но раздавшиеся слова действием отозвались в нем самом:

    – Я – береза. Ты – человек!
    Привычный ранее поток мыслей заполнил разум Тынэна. Охотник зажмурился и, обхватив голову руками, упал на колени. Словно какой-то вихрь закружил сознание, дробя его на маленькие кусочки и собирая вновь во что-то новое – мистическое и непознаваемое. На мгновение Тынэну показалось, что он познал сущность Тенантумгина и Владычиц Верхнего Мира. Но это озарение было столь мимолетно, что даже память а нем сохранялась с трудом. Затем наступила полная всепоглощающая темнота.
    Неимоверным усилием воли Тынэн поднял тяжелые веки. Перед ним, все так же скрестив ноги, сидел Катгыргын в нарядном меховом кэркэре. Охотник посмотрел вокруг. Он, совершенно голый, сидел в своей собственной яранге. Подле него лежала разбитая чаша остатками монялы.

    – Итак, ты вернулся, – выдержав паузу, изрек Катгыргын. – Очень хорошо. Ты многому научился для первого раза.
    Тынэн провел вспотевшей ладонью по лбу, все еще плохо понимая происходящее.

    – Ты многому научился, Тынэн, – утвердительно повторил перевоплощенный шаман. – Встретился со всеми моими духами-помощниками, победил последнего... Это была хорошая битва.

    – Ко, не знаю, – неуверенно пробормотал Тынэн.

    – Ты сбил его с толку, проследовав мимо, и он сгоряча превратил тебя обратно в человека, хотя человек для него не менее опасен, чем олень. К примеру, ты мог срубить березу и сделать из нее хорошую беговую нарту.
    Катгыргын помедлил.

    – Но главное, что ты сделал, – это приобрел своего духа-помощника.

    – Своего? – тупо переспросил Тынэн.

    – Да. Твой дух, который даст тебе в дальнейшем силу шамана, – тюлень. Это хорошее животное. Сильное животное. Почитай его, как родного брата и люби как собственную жену.
    Тынэн закрутил головой в поисках Тыгрэны и, не найдя ее поблизости, нахмурил брови:

    – Что ты сделал с моей женой, Катгыргын?!
    Шаман рассмеялся звонким девичьим смехом и снял с себя рогатый шлем, бахрома которого до этого момента скрывала его лицо. Глаза Тынэна открылись настолько широко, что стали похожи на рачьи. Под маской шамана скывалось прекрасное лищо его жены, Тыгрэны.

    – Да, это все я, – Тыгрэна-Катгыргын кокетливо потеребила привязанный к косе уйер.
    А потом, напустив на себя озабоченное выражение, добавила:

    – Ты, кажется, хотел есть?


    Всемогущая Катгыргын

    Давным-давно жила на Чукотке злая колдунья. Звали её Катгыргын. Где стояла её яранга, никто не знал, но появлялась она всюду и много зла делала людям. Придёт, бывало, человек с охоты, свалит моржа с нарт и только начнёт его разделывать, смотрит: под ножом у него и не морж вовсе, а камень.
    А то ещё и так было: прибежит к стойбищу заяц и танцует, будто просит: «Бейте меня!» Схватят охотники ружья, прицелятся, а выстрелить не могут. Глядят: вместо ружей в руках у них собачьи хвосты.
    Говорили, будто у Катгыргын такая сила тайная была: захочет — человека в зверя превратит. А ещё говорили, будто служили у неё в работниках рыбка-сайка, серый зайка, олень рогатый, волк зубатый, медуза скользкая, белая лисица, кайра — чёрная птица, северная берёзка да мох подснежный, что ягелем зовётся. И все эти работники тоже тайную силу имели. Правда, они не во всё могли превращать своих врагов, а только в самое безобидное для себя существо, и то один раз в жизни, когда им самим смерть угрожала.
    Много слышал об этом охотник Тынэн, но не во всё верил...
    Однажды пришёл он с работы домой и говорит жене:
    — Что же ты всё лежишь? Взяла бы хоть кухлянку починила. Видишь: она вся в дырах!
    — Возьми и почини, если тебе охота, — говорит ему жена.
    — Устал я, да и не мужское это дело...
    — Ну, как знаешь, а мне спать хочется!
    — Что же это такое?! — рассердился Тынэн. — Я продрог, хочу есть, а от тебя доброго слова не дождёшься!
    Крепко поругался Тынэн с женой и решил уйти от неё — не первый раз она с ним так обращалась. «Всё равно, — думает, — жизни не будет». Сунул он кусок вяленого мяса за пазуху, вскинул ружьё на плечо и пошёл куда глаза глядят.
    Долго ли, коротко ли шёл — вдруг видит перед ним ущелье. Справа и слева чёрные скалы острыми пиками небо подпирают. А тут как раз вечер наступил. Тынэн подумал: «Куда в темноте пойдёшь? Надо на ночлег устраиваться». Увидел он впереди пещеру, но не успел и шагу ступить, как из неё вышла старуха — худая, горбатая, нос крючком, голова торчком, зубы как клыки у моржа — длинные-предлинные.
    — А-а, Тынэн пришёл! Давно тебя поджидаю!
    Удивился охотник: откуда она его имя знает? А старуха говорит:
    — Я всё знаю!
    И Тынэн понял, что попал в лапы самой Катгыргын.
    — Много у меня всяких работников — и птицы, и звери, и растения разные, а человека нет, — говорит старуха. — Слушай же, охотник: отныне ты будешь моим работником! Будешь делать всё, что я прикажу!
    Вскинул Тынэн ружьё:
    — Не желаю быть твоим работником!
    — Ха-ха-ха! Убить меня хочешь? Да ты взгляни, из чего стрелять будешь!
    Глянул охотник, а у него в руках вместо ружья палка. Замахнулся он палкой, а старуха перекувырнулась через голову — и сразу такая пурга поднялась, что вокруг темно стало, ничего не видно. Зарылся Тынэн в снег, ждёт, когда пурга стихнет, а она всё сильнее разыгрывается. Ждал, ждал, видит: на месте ничего не высидишь; поднялся и пошёл. Долго ходил по глубокому снегу, но дорогу в стойбище так и не нашёл. Устал Тынэн, повалился в снег и заснул. А когда проснулся, видит: перед ним та же пещера, та же страшная старуха сидит, оленьими рогами волосы расчёсывает.
    — Ну, как, охотничек, теперь согласен? — спрашивает.
    Подумал Тынэн — выхода нет.
    — Ладно, — говорит, — согласен. Только накорми меня сначала.
    Тряхнула старуха волосами — тут сразу оленья упряжка появилась. А на нартах всевозможные кушанья — и тюленья печёнка, и оленина, и мясо вяленое, что копальхой называется. Всё перепробовал Тынэн, наелся досыта и ещё за пазуху кое-что сунул.
    — Ну, вот и хорошо, — говорит старуха. — Теперь я спать лягу, а ты смотри — никого ко мне не пускай. Пустишь — в ледяную сосульку превращу!
    Стоит Тынэн у пещеры, грустную думу думает. А тут вдруг белый медведь подходит.
    — Что тебе надо? — спрашивает охотник.
    — Хочу всемогущую Катгыргын видеть! — отвечает медведь.
    — Не пущу! — говорит охотник.
    — Как это ты меня не пустишь? Да знаешь ли ты, кто я? Я её первый работник!
    — Кто бы ты ни был, уходи отсюда! Разозлился медведь, зубы оскалил, вот-вот на охотника набросится. Вскинул Тынэн ружьё, курок взвёл.
    — Ой, погоди, — говорит медведь. — Не стреляй! — И тут как рявкнет: — Будь ты зайцем!
    И Тынэн превратился в зайца. Попрыгал у пещеры, попробовал ружьё взять — ничего не получается. И понял заяц, что теперь у него одно спасение — ноги. Повернулся он, поскакал в стойбище, очутился возле своей яранги:
    — Открой, жена. Это я, твой муж Тынэн! Выглянула жена из яранги да как захохочет:
    — Видано ли, чтобы мой муж был зайцем! Уходи, пока собак не спустила!
    Перепугался заяц и побежал в тундру. Долго бежал, проголодался, а вокруг ни травинки, всё белым снегом замело. Сел и заплакал горькими слезами. Вдруг видит: там, где слезинки упали, снег растаял и ягель показался. Потянулся заяц к ягелю, а ягель перепугался, что заяц его съест, да как крикнет:
    — Будь ты тюленем!
    И стал заяц тюленем. Лежит на снегу, о воде мечтает, а до моря далеко. Весь день полз. Дополз-таки! Плывёт тюлень по морю, а впереди рыбка-сайка играет. «Ага, — думает тюлень, — вот и поужинаю». Только за рыбкой погнался, а она и говорит:
    — Будь ты волком!
    И стал тюлень волком. Бьёт лапами по воде, того и гляди утонет. Но всё-таки выбрался на берег. Стоит у камня, весь в ледяных сосульках, дрожит. А в это время белая лисица мимо пробегала. Волк — за ней. Вот-вот нагонит, а лисица свернула в сторону да как крикнет:
    — Будь ты кайрой!
    И сделался волк кайрой. Летит кайра над морем, еле на крыльях держится — так есть хочется. Заметила медузу — и к ней. А медуза прошептала:
    — Будь ты оленем!
    И стала кайра оленем. Плывёт олень по морю, одни рога из воды торчат. Вот-вот утонет. Но, к счастью, море стало замерзать, и он по льду вышел на берег. Трясётся от холода, есть хочет, а вокруг пусто — только снег да скалы. И побежал олень в тундру. Бежит, а на пути стоит белая берёзка. «Дай-ка хоть коры поглодаю», — думает олень. И только прикоснулся к берёзке, она как встрепенётся:
    — Будь ты человеком!
    И Тынэн снова стал человеком. Пришёл он домой и обо всём, что с ним случилось, рассказал жене:
    — Многое на свете я видел, но такого не приходилось!
    — Ты ещё не то увидишь! — говорит жена. — Не смей меня работать заставлять! Я и есть всемогущая Катгыргын!
    У Тынэна по спине мурашки побежали, но он виду не подаёт, что испугался.
    — Ни за что, — говорит, — не поверю, чтоб моя жена да такое умела. Катгыргын мухой сделаться может, а ты разве сможешь?
    — Не то что мухой — комаром сделаюсь! — гордо заявила жена.
    И только сказала, как на глазах исчезла, а, в яранге вместо неё появился маленький комарик. Летает, жужжит. Тынэн ему руку подставил: садись.
    Сел комарик на руку охотника и стал свой тоненький носик в кожу втыкать, а Тынэн его — хлоп! — и раздавил.
     
  2. Admon

    Admon Завсегдатай

    Ожила стоянка. Все подступили к костру.
    Тут старое и новое вперемешку. Сукна, ситцы, пестрые платки, фабричная
    обувь уживаются с национальной одеждой и обувью, сшитой из самодельной
    замши, очень удобной в тайге. Эмалированная посуда и берестяные чуманы --
    посуда древних времен. Цветные ватные одеяла в одних свертках с медвежьими
    шкурами. Аппетитные, подрумяненные и пышные лепешки, искусно выпеченные по
    способу предков на деревянных прутьях. Они гораздо вкуснее испеченных на
    сковородках;
    За "столом" распоряжается старуха. Сулакикан и Сетыя хлопочут у котлов,
    вытаскивая огромные куски ароматного мяса, рассекают их на части,
    раскладывают по чуманам и тут же успевают отпускать звонкие подзатыльники
    нетерпеливой детворе.
    Сетыя -- женщина небольшого роста, немного моложе Сулакикан, очень
    смуглая, дышащая свежестью и здоровьем, с резкими чертами лица и влажными,
    чуточку пухлыми губами.
    Все женщины выглядят опрятными. На них широченные, как у цыганок, юбки
    и светлые кофточки. Все в длинных шароварах. Обуты они в легкие летние
    олочи, сшитые из лосевой или оленьей замши, расшитые красивым орнаментом,
    искусство которого идет, несомненно, из глубокой старины.
    У Сетыи медное кольцо на указательном пальце правой руки; кажется,
    только что надела и довольна, что я заметил его. Распустив юбку, она плавно
    опускается воз.ле своих детей, подтаскивает к себе чуман с горячим мясом.
    Сзади послышались легкие шаги. К костру шла молодая беременная женщина.
    Мы ее видим впервые. Это Инга. Она выглядит совсем девчонкой, хорошо
    сложена, крепкая, гибкая, с походкой серны. Под тонкой потертой кофточкой
    вздрагивают ничем не стесненные тугие груди. Круглый живот затянут черным
    ситцевым лоскутом. Подойдя к "столу", женщина в нерешительности
    остановилась.
    Мы с Павлом не сводили с нее глаз. У Инги прелестное, свежее лицо. На
    бронзовых щеках, освещенных мерцающим светом костра, густой брусничный
    румянец. На шее у нее ожерелье из старинных серебряных монет и какая-то
    брошка на груди, тоже, видимо, сейчас приколотая. Она молчалива и грустна.
    Женщины заканчивают дележку мяса. Мужчины собрались у костра, ждут
    приглашения. С первого взгляда все эти пастухи-кочевники кажутся
    необщительными, даже замкнутыми людьми, но когда узнаешь их ближе, то
    чувствуешь, что в каждом из них бьется доброе сердце.
    Из темных убежищ стоянки к костру подступают голодные собаки. Их очень
    много, все разношерстные, худые.
    Круглая луна серебрит поляну. Небо слабо светится от редких звезд. В
    тишине ночи сказочными кажутся остроглавые жилища пастухов, мешанина все еще
    не разобранных вьюков и скопище плосколицых людей, окруженных собаками,
    оленями и освещенных дрожащими бликами огня. Мы как будто очутились в
    далеко-далеко ушедших временах.
    Лангара садится на шкуру, поджимает под себя ноги. Она показывает мне
    место слева, и я покорно опускаюсь на землю. Рядом со мною усаживает Павла и
    Долбачи. Справа -- своего глухого старика. Молча, движением головы, подает
    знак остальным садиться. Она не расточает слова. Ее власть безгранична.
    Здесь, видимо, царит матриархат. Остальные рассаживаются семьями, плотным
    полукругом к костру, одни на принесенных камаланах, другие на лиственничной
    подстилке, брошенной на землю, или на чурбаках.
    Смолкает говор. Стихает детвора. Начинается трапеза.
    Перед каждой семьей стоит берестяной чуман, наполненный аппетитно
    пахнущим горячим оленьим мясом. Лангара долго роется заскорузлыми пальцами в
    своем чумане, кладет перед собой кусок грудины -- жирный и сочный. Мне дает
    большую кость и ребровину. Карарбаху кладет совсем немного мякоти, меньше
    того, что получили дети.
    Я замечаю это, и мне становится неловко перед стариком. Не из-за нас ли
    он не получил положенную ему долю? Пастухи ведь не ждали гостей. Отрезаю от
    своей порции кусок мякоти, хочу передать его старику. Но мою руку отводит
    Лангара. Она отбирает мясо и кладет его мне обратно. Это проделывается так
    властно, что я не осмеливаюсь настаивать на своем. Недоуменно смотрю на
    Лангару, но она не собирается давать объяснений.
    Все дружно едят. Слышатся удовлетворенные вздохи, сладостное чмоканье и
    хруст костей. Дети во всем подражают взрослым. Тут их не упрашивают есть,
    никто не кладет игл лепешку в рот. Они прекрасно знают, что за столом
    мешкать нельзя -- останешься голодным. Потом лей слезы, реви сколько угодно,
    ничто не поможет. С ранних лет эти дети начинают ценить пищу, относятся к
    ней с величайшей бережливостью.
    Рыхлый туман встает в сырых ложбинах. От него веет такой же древностью,
    как и от всего стойбища.
    Я слежу за Битыком. Он подбирает под себя ноги, развязывает на груди
    ремешки, стягивает дошку: так, видно, ему вольготнее. В одной руке мясо, в
    другой ломоть пшеничной лепешки. Острыми зубами он рвет мясо, глотает кусок
    за куском, заедая лепешкой, а черные глаза уже высматривают в чумане
    очередную порцию. Вижу: нацеливается на мозговую кость, торчащую из груды
    мяса -- самый лакомый кусочек, и воровски косит глаза на старшего братишку,
    сидящего рядом. Кажется, и тот заметил кость, насторожился, тоже не сводит с
    нее глаз.
    Битык перестает жевать и стремительно, по-ястребиному, набрасывается на
    кость. Тут же его руку ловит братишка. Начинается возня. Но никто из
    взрослых не обращает на них внимания. Битык вырывается из объятий брата,
    отталкивает его плечом и крепко держит кость в своих руках. Только теперь
    мать поворачивается, хватает старшего и награждает звонкой оплеухой.
    -- Почему же ты одного наказываешь? Виноваты оба! -- обращаюсь я к
    Сулакикан. Она недоуменно смотрит на меня.
    -- Пусть знает, -- пища сама в рот не ходит. -- И одобрительно кивает
    Битыку, занятому костью.
    В разговор вмешивается старуха. Не отрываясь от еды, говорит:
    -- Сейчас мать его наказывает, да мало, надо больше, раз не может
    добыть себе пищу, а потом тайга будет наказывать, она не пожалеет.
    Детвора смеется... Старший братишка Битыка -- Илько -- посрамлен, даже
    за столом он не может добыть себе лакомый кусок!
    Из глубины ночи доносится перезвон колокольчиков. Он наполняет воздух
    хрустальной россыпью причудливых звуков, затихающими вдали певучими
    аккордами.
    Трапеза продолжается.
    Мясо дикого оленя осенью особенно вкусно. В нем и сладость ягеля, и
    тончайший аромат альпийских лугов, и еще что-то, идущее от леса и присущее
    только свежей оленине. Эти удивительные качества еще больше ощутимы, когда
    мясо подается в отварном виде, как сейчас. И варят его таежным способом, в
    прозрачной ключевой воде, на лиственничном костре, без каких-либо специй.
    Самым вкусным считается у эвенков олений язык, грудинка и ребра, когда
    на них тонкие слои жира чередуются с мясом. Знатоки предпочитают свежую
    теплую печенку. В большом почете у кочевников и оленья голова.
    Непосвященному человеку трудно представить, какое это лакомство. Тут и
    хрящи, и жирные "щеки", и мозги, и мягкий, маслянистый язык. Чего только
    нет! А сладкие, сочные оленьи губы!..
    Все взрослые, и мужчины и женщины, во время еды ловко работают ножами,
    отсекают мясо кусок за куском прямо у рта. Что и говорить, мастера! Лишь
    Лангара, чтобы продлить удовольствие, не торопится. Ест без ножа, медленно,
    аппетитно причмокивая. По губам и по рукам, по подбородку у нее стекает жир.
    Лицо старухи сытое, довольное.
    Заметив возле меня кусочек оброненного мяса, Лангара подбирает его,
    протягивает мне.
    -- Если сыт, пищу не бросай, для нее настанет завтрашний день.
    -- Ты права, Лангара, я не заметил, как уронил.
    -- То-то! А это не будешь? -- спрашивает она, показывая на кость,
    которую я только что грыз, и, не дожидаясь ответа, подбирает ее. Как хороший
    мастер, она внимательно осматривает кость со всех сторон и начинает
    обстукивать обушком ножа, определяя по звуку, не осталось ли где в складках
    или в стволе кости лакомства. И, не находя ничего съедобного, передает кость
    глухому старику, кивнув в мою сторону. А около него уже горка набросанных
    костей.
    Карарбах тоже осматривает ее, достает длинный, узкий, как шило, нож,
    точно зонд вводит его внутрь кости и что-то выскребает.
    Тут я вижу, как Битык, воспользовавшись тем, что все поглощены едой,
    незаметно подползает к старику, толкает его ручонкой в бок, кладет перед ним
    не совсем еще обглоданную кость. На лице Карарбаха появляется подобие
    улыбки. Их взгляды встречаются. Старик и ребенок довольны. Но все это не
    ускользает от Лангары. Она сердито отбирает у старика кость. Битык еле
    успевает увернуться от ее шлепка.
    Лицо Карарбаха мрачнеет. Но он не смеет протестовать.
    -- Лангара, почему ты не позволяешь давать Карарбаху даже кости? Разве
    он не заслуживает получить такую же долю мяса, как и все мы? -- спрашиваю я.
    -- Так лучше ему, -- отвечает она спокойно. -- Сытый становится
    ленивым.
    -- Но он же совсем голодный; Ты ему даже лепешки не дала.
    -- Не все меряй брюхом, -- отвечает она. -- Амакан (*Амакан -- медведь)
    всю зиму ничего не ест, однако все его боятся... Тебе надо знать: у кого
    есть все, тот не научится скрадывать зверя, делать ловушки, разбираться в
    следах. Он даже огня себе не разведет. А без этого в тайге человек что
    дупляная лиственница, валит ее ветер куда хочет. -- Немного помедлив, она
    продолжает: -- Если Карарбаха кормить досыта, он скоро уйдет к предкам.
    -- Старик болен? -- встревожился я. На лице Лангары досада. Она
    дожевывает мясо, торопливо вытирает рукавом губы.
    -- Нет, он не болеет. Но послушай меня, его отец, -- она тычет пальцем
    в старика, обсасывающего кость, -- когда имел столько лет, как Карарбах, еще
    меньше получал пищи на стойбище и досыта ел только, когда сам добывал зверя.
    Он все время охотился, много ходил, искал пищу и долго жил, как десять раз
    олень.
    -- Десять поколений! Это сто лет.
    -- Может, и больше.
    -- Так что же, по-твоему, помогло ему прожить столько лет?
    -- Ты, как ненян (*Ненян -- теленок), глупый, -- сердится старуха. --
    Потому, что голод не давал ему сидеть в чуме, велел ходить по тайге, искать
    зверя, птицу. Он таскал тяжелую поняжку, спал на морозе, не ленился, много
    работал. Человек и в старости должен уважать труд, как и пищу. Такой долго
    живет. Это ты хорошо помни.
    -- Значит, ты не кормишь Карарбаха, чтобы он не ленился, ходил на
    охоту?
    -- Вот теперь ты правильно говоришь, Не думай, что мы жадные, мяса ему
    не даем. Нет, оборони бог! Так лучше, чтобы его не скоро забрала смерть.
    Раньше было: если старик лишний в чуме, понимаешь, без пользы жил, его
    хорошо кормили, не давали работать, и он скоро пропадал. А Карарбаху нельзя
    уходить к предкам. Он лучше всех знает, где есть хорошее пастбище, как
    лечить оленей, где добыть зверя. Без него нам всем худо будет кочевать в
    тайге, Лучше половину стада потерять, чем Карарбаха. Но будет сытый --
    непременно обленится, забудет тропы, ноги потеряют силу, не станет
    охотиться, скоро пропадет.
    -- А так вы его заморите голодом, -- перебиваю я старуху.
    -- Что ты! -- протестующе замахала она руками. -- Если старик шибко
    хочет мяса, он идет на охоту. Когда ему есть фарт и он добудет зверя, там он
    один раз кушает, сколько хочет брюхо, и свежей печенки, и губы, и теплой
    крови...
    Лангара достает из чумана кусочек мяса и кладет в рот, долго
    сосредоточенно жует.
    -- Кому никто не помогает жить -- того старость боится, -- продолжает
    она. -- Ты был на стойбище Альгома? Нет. И не знал старика Тешку? Он намного
    старше Карарбаха, а еще не ел печенку от чужой пули, ни у кого не просил,
    пищи. Сам кормит все стойбище. Больше его никто не убивал зверя. Таких
    стариков уже не будет.
    -- Почему?
    -- С детства он был сирота, никто не жалел его, постоянно говорил:
    "Если хочешь сытым быть -- иди тайга". И тайга сделала его сильным...
    Карарбах тоже так жил. Когда маленький был, отца на берлоге амакан задрал,
    мать померла, его взяли в чужой чум. Потом на стойбище злой дух пустил мор,
    все умерли, только Карарбах остался маленький, как Битык. Все лето в тайге
    один жил, все равно что медведь. Не пропал, выжил. А осенью бедный эвенк
    нашел его, но кормить было нечем. Карарбах сам добывал себе мясо, рыбу и
    даже мало-мало помогал бедному эвенку. Потом он стал большой охотник. Много
    людям давал пищи, шкур, у костра всегда было тепло. Но не думай, что ему
    легко жилось. Он замерзал в снегу, тонул. Постоянно смерть ходила его
    следом. Видишь, у него нет ушей, -- Лангара срывает с головы Карарбаха шапку
    -- вместо ушей были видны слуховые отверстия, густо заросшие волосами. -- Он
    пропадал голодный, отрезал их, съел и остался жить. Ты бы разве догадался?
     
  3. FUNDUK_80

    FUNDUK_80 Старожил

    ИМХО, не тема, а флуд.
     
  4. Nikolay 13

    Nikolay 13 Старожил

    Почему флуд, "мну" интересно - мне приходилось по северу работать....
    Подмечено не плохо.....(Откуда скачано, если не секрет, сообщение №02???)
    Легенды у них интересные и специфические...

    Давайте ещё что-нибудь такое же....
     
  5. Admon

    Admon Завсегдатай

    Мну - эта моя любимая литература.
    Это из Федосеева Г.А. - "Злой дух Ямбуя".
    Федосеев пишет замечательно о своих экспедициях на севере Д.Востока. Книжку читал еще в школе, году в 1967. С тех лет помню это значимое произведение.
    Первый пост тоже где-то читал, точно.
    Не знаю м.б. это Д.Лондон - хотя не ручаюсь.
    Сравнивая Арсеньева, его известный Дерсу Узала и читаемые теперь, нашедшиваемые в инете книги Федосеева, все же больше мне по душе менее известный Федосеев.

    Не шевелюсь, жду, что будет дальше. Вот оно качнулось в одну, в другую
    сторону, приподнялось, вытащило из тины поочередно ноги, шагнуло и снова
    утонуло в податливом болоте. С его несоразмерно больших рогов свисали
    длинные лоскуты.
    Чудовище слегка повернулось в сторону, и по мягкому овалу спины я узнал
    сокжоя -- дикого оленя, обитателя заболоченных равнин. Его огромные, до
    уродства вздыбленные рога были увешаны шмотками только что отставшей кожи.
    Она свисала ему на глаза, на морду, и с первого взгляда ни за что было не
    узнать, что это за зверь. Не дай бог повстречаться с ним на болоте, да еще в
    грозовую ночь! Тут уж или поверишь в злого духа, или с тобою случится
    что-нибудь похуже!
    Я стал затаенно наблюдать с пригорка за сокжоем.
    Зверь брел по болоту, то и дело утопая по брюхо. Шагал он бесшумно, как
    по перине, и до того же медленно и равнодушно, будто спал на ходу.
    Что затуманило звериную голову, откуда у него такая беспечность? Не
    остановится, чтобы осмотреться, не прислушается, головы не поднимет, идет
    как будто бесцельно, куда несут его ноги.
    Он жирен, и осенняя шуба на нем так и лоснится.
    Схватить карабин, приложить к плечу -- дело секундное. Но сейчас не до
    охоты. Убьешь, да пока освежуешь, да вытащишь из болота -- пройдет ночь,
    устанешь и завтра никуда не сможешь пойти. "Нет уж, живи, да считай, что
    тебе повезло!"
    Над головою снова загрохотало небо. Молния, ломаясь и падая, больно
    жалила землю. Равнина содрогнулась от долго не прекращающихся разрядов. Над
    озером взметнулись птицы. На склоне горы кудахтал перепуганный куропат.
    Только сокжой оставался равнодушным к разгневанному небу. Спокойным шагом он
    мерил кромку болот и вскоре скрылся в разлохмаченной ветром тайге.
    Засунув в карман недоеденную лепешку, я схватил рюкзак и карабин.
    Окинул быстрым взглядом небо: угольная чернота поглотила горы, накрыла
    болота, и сквозь нее слабо маячила вершина Ямбуя. Нагорье как будто
    приподнялось, ушло на запад к еще светлому простору горизонта.
    Ветер уносит тревожный крик чайки. Со склонов гольца доносится какой-то
    шум; вначале он напоминает то обвал в далеких горах, то ураган. Но вот все
    шумы сливаются в один нарастающий гул. Все ближе, все яснее. Кажется, будто
    на нас мчится полчище диких лошадей. Я слышу звонкий перебор, цоканье копыт
    по россыпи.
    Град!..
    Где укрыться? Впереди небольшая скала, но далековато, не успею
    добежать. Левее за болотом густой стланик, правее, в глубине ложка, темнеет
    ельник. Бросаюсь в ельник. На ходу отстегиваю Загрю. Он бросается назад и
    через минуту уже несется по кромке болота, следом за старым сокжоем.
    Черно-лиловая туча кишит огненными змеями. Невыносимой яркости свет
    слепит глаза. Из-под ног уплывает мертвенно-бледная россыпь. Нет, и к
    ельнику не успеть!..
    Слева, справа, впереди, все чаще и ближе, рвутся на камнях ледяные
    комки, будто наводчик нащупывает цель. Градовой поток настигает меня метров
    за двести до ельника. Накидываю на голову рюкзак. Град усиливается, больно
    бьет по плечам, по рукам, которыми я прикрываю лицо, по коленям. Что-то
    теплое стекает по лбу, по щеке и солоноватым привкусом копится на губах.
    Кровь... Только бы не свалиться!
    Притихшие тучи распахнулись бездной света, озарив на мгновенье в
    глубине ельника стволы деревьев, кусты и... избушку. Откуда тут взяться
    человеческому жилью? Но думать некогда. Теряя последние силы, добираюсь до
    ельника. И здесь нет надежного укрытия. Синий свет молнии опять выхватывает
    из мрака избушку. Я даже успеваю рассмотреть дверь, она открыта, но кажется
    странно низкой. Бегу к ней и протискиваюсь внутрь, в темноту. Град
    обрушивается на ельник с еще большей силой, но я уже отгорожен от него
    надежной крышей.
    Что за странное помещение? Оно слишком тесное и низкое, чтобы можно
    было в нем жить. Ни одного окна. Кому и зачем надо было строить его в этом
    безлюдном крае, да еще в таком глухом ложке? Но что оно построено совсем
    недавно человеческими руками -- в этом нет сомнения.
    В сумраке случайно задеваю рукой за какую-то проволоку, хватаюсь за
    нее. Что-то срывается над головой и, падая с грохотом вниз, гасит внутри
    избушки остаток света. Бросаюсь к двери, но уже поздно -- тяжелая заслонка
    намертво закрыла вход. Неужели я попал в западню?..
    В темноте ощупываю пол, углы избушки, прикидываю высоту: она не более
    полутора метров. Наконец в стене обнаруживаю узкую прорезь -- бойницу.
    Проклятье! Я в медвежьей ловушке.
    Мною овладело неудержимое желание вырваться из западни. Подбираюсь к
    заслонке, жму на нее, сколько есть силы, плечом. Не поддается!
    Пробую выбраться через потолок. Хватаю руками крайнее бревно, упираюсь
    в него головою, пытаюсь приподнять. Нет, не сдвинуть. Вспомнил, что потолок
    в ловушке так заваливают камнями, чтобы самому крупному медведю его не
    разобрать.
    Неужели не выбраться?..
    Гоню от себя тревожные мысли. Но предчувствие большой беды уже не
    покидает меня. Безнадежно забираюсь в угол, опускаюсь на пол. Сквозь щели
    меж бревен льются потоки воды. Сижу не шевелясь, прильнув к мокрым бревнам.
    На мне уже нет сухой нитки. Холод проникает внутрь, леденит душу.
    Надо же было какому-то дьяволу построить эту ловушку на моем пути!
    Ливень вдруг прекратился. И так же неожиданно смолкли небеса. Но еще
    слышался в отдалении отступающий гул и вой ослабевшего в тайге ветра.
    Меня лихорадит. В мыслях -- костер. Я уже вижу, как пламя жадно
    пожирает еловые сучья и чувствую, как теплый смолевой запах заполняет
    избушку. Но от этого становится еще холоднее, еще безнадежнее. Пытаюсь
    подняться -- и не могу превозмочь боль. Кажется, здорово поколотил меня
    град!
    В щель вижу лесную синеву и на горизонте разрастающуюся полоску
    ледяного неба. Лучи закатного солнца пронизывают разводья туч, падают на
    ельник. Их голубоватый свет сочится в западню сквозь щели в потолке.
    Слов нет, мастер потрудился на совесть, сделал ловушку очень прочной.
    Стены ее хорошо протесаны. Углы без щелей. Пол накатный врезан в первый
    венец. Никакому зверю, даже разъяренному медведю, ,из нее не выбраться.
    У тыльной стены висит поржавевшая проволока. Верхний ее конец пропущен
    через крышу к входному отверстию и там прикреплен к кляпику -- деревянному
    сторожу, на котором держалась тяжелая заслонка. Ко второму концу проволоки,
    опущенному к полу, обычно прикрепляется приманка -- кусок мяса. Медведь,
    почуяв запах добычи, забирается в ловушку, хватает приманку, тянет ее на
    себя вместе с проволокой, кляпик соскакивает, заслонка падает, и зверь
    оказывается в западне.
    Но в этой ловушке промышленник насторожил заслонку, а приманку не
    подвесил. Что-то, видимо, помешало ему.
    В трех стенах, боковых и тыльной, прорезаны небольшие бойницы
    продолговатой формы, овально затесанные изнутри. Когда медведь попадает в
    ловушку, охотник пропускает в одну из бойниц ствол ружья и приканчивает
    зверя.
    А теперь вот я оказался на месте зверя!
    Какая непростительная оплошность с моей стороны! Как мог я не узнать
    ловушки! Какой дьявол загнал меня в этот ельник? Мысли об Елизаре отступают
    перед собственной опасностью...
    Надо бы согреться. Может, тогда легче будет найти какой-то выход.
    Снимаю одежду, выжимаю из нее воду, снова надеваю, съеживаюсь, дышу под
    мокрую телогрейку. Над ухом торжествующе гудит комар.
    Отступившие к западу тучи гасят закат. В западне густеет мрак. Над
    щелью в потолке, тихо переливаясь, дрожит теплым светом звездочка. Но в
    западне адски холодно, не согреться. Только костер спасет меня. С трудом
    расправляю онемевшие плечи. Хочу достать спички, дрожащими руками шарю по
    карманам, за пазухой, ищу под шапкой... Боже, что я наделал, забыл на
    привале спички! Напрягаю зрение, сквозь мрак снова осматриваю стены,
    потолок, пол -- никакой надежды. Ясно одно: выбраться можно только через
    входное отверстие. Но как поднять заслонку? Она сделана из толстых
    лиственных плах, надежно вправленных в глубокие пазы. Припадаю к заслонке
    мокрыми ладонями, давлю на нее изо всех сил, еще и еще -- и горько смеюсь
    над своей беспомощностью.
    Разве попробовать поддеть ножом низ заслонки, приподнять ее хоть
    немного, чтобы в образовавшееся отверстие просунуть пальцы, -- тогда я
    спасен?
    На ощупь запускаю конец ножа в паз под заслонку и начинаю нажимать.
    Кажется, поддается. Да, да, заслонка поднимается. Я просовываю поглубже нож,
    еще один нажим -- и вот-вот заслонка выйдет из нижнего паза. Осторожно
    нажимаю на рукоять ножа. Но что за чертовщина! Где-то наверху зажало. Я и
    так, я и эдак -- не поддается! И тут вдруг вспоминаю, что заслонка медвежьей
    ловушки, падая, автоматически спускает вертушку и изнутри ее ни за что не
    отвернуть.
    От досады я так нажал на нож, что он переломился пополам.
    С горечью отползаю в угол. Молчит темная, глухая ночь. Мрачные мысли
    одолевают меня.
    Может быть, под Ямбуем есть еще одна западня и Елизар сидит в ней так
    же, как и я. А ведь он, пожалуй, опытнее меня.
    Как сложно устроена жизнь человека, сколько препятствий на его слишком
    коротком пути и лак мало определено ему удачи! Сейчас, кажется, отдал бы
    полжизни, чтобы согреться. Холод становится пыткой.
    Изнемогаю от длительного напряжения, от неприступных стен, от
    проклятого озноба, ни на минуту не покидающего меня. Сердце стучит все
    медленнее, все тяжелее. Застывшие пальцы с трудом шевелятся. Неужели в этой
    проклятой ловушке суждено мне так нелепо погибнуть? Выходит, и я тут, на
    Ямбуе, разделю участь пропавших товарищей...
    Прижимаюсь к холодной стене. Так хоть спине теплее. В голову неотступно
    лезут тоскливые мысли.
    ...Человек рождается и умирает. Жизнь его слишком коротка. Со дня
    рождения его преследует смерть. Казалось бы, человек, давно должен был
    примириться с мыслью о ее неизбежности. Но не тут-то было! Жизнь слишком
    заманчива и дорога. И особенно начинаешь дорожить ею, когда угроза
    смертиреальна, как сейчас.
    Подтягиваю под себя застывшие ноги, весь собираюсь в комок, дышу на
    заиндевевшие кисти рук. Нет, не согреться.
    С завистью думаю о товарищах. Они дома, вне опасности.
    Дома и меня тоже ждут, где всю жизнь я редкий гость. Насколько радостны
    бывают встречи, настолько больнее будут напрасные ожидания...
    Какая длинная ночь!
    Давно взошла луна. С елей все реже падают на каменную крышу капли
    влаги. Негромко журчит ручеек. Над ухом назойливо звенит комар.
    Кажется, мы с ним вдвоем только и бодрствуем в этой сырой, настывшей
    ночи.
    Откуда-то издалека доносится стук камней. Загря!.. Это он, мой верный
    пес! Как нужен ты мне сейчас! С каким наслаждением запустил бы я свои
    окоченевшие пальцы в твою лохматую шубу, зарылся бы в нее лицом. От одной
    мысли, что Загря будет рядом за стеною, мне как будто делается теплее. Если
    бы он на сегодня забыл о своей собачьей преданности, вернулся бы на табор и
    привел к ловушке Павла! Но разве Загря бросит меня!
    Через минуту послышался хруст сушняка, прыжки в ельнике и тяжелое
    дыхание собаки. С ходу обежав вокруг ловушки и не найдя входного отверстия,
    Загря приподнялся на задние лапы, заглянул в бойницу; блеснули его
    зеленоватые глаза.
    -- Беда стряслась, Загря! -- жалуюсь я и сам тянусь к бойнице. Но вдруг
    из узкого отверстия пахнуло жарким звериным дыханием, и свирепый медвежий
    рев потряс избушку. Точно взрывом отбросило меня назад. Мигом исчезла
    лихорадка, которая только что трепала меня.
    Хватаю карабин. Злобный угрожающий рев зверя еще раз прокатился по
    лощине и низкой октавой повис над мокрым, исхлестанным градом ельником.
    Я ошеломлен, не могу понять, откуда взялся такой смелый медведь, что не
    боится человека? Как бешеный носится он вокруг западни, пробует лапами
    заслонку, бревна, грызет углы и злобно ревет. Это вывело меня из оцепенения.
    Стало как будто легче от того, что появился живой противник. Но что
    будет дальше?
    Ловушка дрожит от медвежьих рывков. С потолка сыплются на пол мелкие
    камни.
    Медведь начинает подкапываться под левый, тыльный угол избушки. Слышу,
    как он, разгребая землю, рвет зубами корни, когтистыми лапами отшвыривает
    из-под себя камни, часто дышит. У него, кажется, насчет меня самые серьезные
    намерения! Досылаю в ствол карабина патрон. Прижимаюсь к стене и уже
    собираюсь пустить пулю под пол. Но тут меня осеняет мысль: пусть
    подкапывается, пусть разломает снизу пол, и как только он просунет морду
    внутрь -- я и угощу его. Потом мне будет легче выбраться из западни.
    Эта мысль меня подбадривает. И я немного успокаиваюсь. А медведь
    неистовствует. Подбирается ближе к полу. В темноте его рев страшен. Неужели
    он не отличает запах человека от запаха какого-либо зверя? Серьезно хочет
    напасть на меня? Или у него атрофирован врожденный страх перед человеком и
    для него я просто добыча?
    Облака прячут луну. Мрак накрывает землю. В западне черно, как в
    замурованном склепе. Медведь неожиданно притих. В тишине стало еще более
    жутко. Невольно проверяю, взведен ли боек затвора, и на всякий случай
    расстегиваю патронташ, чтобы быстрее можно было выхватить запасную обойму.
    Жду...
    В темноте ничего не видно. Воображение рисует разъяренного зверя, уже
    ворвавшегося в ловушку. Мне даже кажется, что я слышу крадущиеся шаги его и
    чувствую, как он заносит могучую лапу над моей головой... Понимаю, что это
    сдают нервы. И все же отодвигаюсь к углу, с опаской вожу стволом карабина
    впереди себя, а потом раскаиваюсь за проявленное малодушие.
    Неужели ушел? Хочу крикнуть, обнаружить себя, заставить зверя
    вернуться, раздразнить его, пусть ломает ловушку.
    Нет, он не ушел. Снова слышу его шаги вокруг ловушки, сопение. Вот он
    просовывает нос в бойницу, громко втягивает воздух и свирепо ревет.
    Запах человека явно бесит его. Он опять с еще большей яростью
    набрасывается на угол ловушки. Я отскакиваю к противоположной стене. Слышу,
    как острые клыки вонзаются в бревно, как медведь рвет зубами щепу и, не
    переставая, скребет когтями.
    Пусть злится, пусть отвернет пару бревен в стене. Ему это ничего не
    стоит, а для меня спасение.
    Избушка начинает пошатываться. Это, кажется, придает медведю силы. Он
    еще больше свирепеет.
    Неожиданно в лицо ударяет свежий воздух, будто кто-то распахнул дверь.
    Палец мгновенно пристыл к гашетке. Скорее ощущаю, чем вижу, как бревно
    начинает отделяться от угла и в щель просовывается медвежья лапа с
    крючковатыми когтями. Они захватывают стесанный край... Ну-ну,
    поднатужься!..
    Вдруг что-то треснуло, сверху посыпались мелкие камни. Избушка осела
    под тяжестью каменной многопудовой крыши. Вырви медведь еще одно бревно --
    ловушка рухнет и раздавит меня, как мышь. Горячая кровь хлынула к сердцу. По
    телу побежали мурашки.
    Отпрянув от стены, я замечаю, как избушка начинает медленно крениться.
    Не знаю, куда отодвинуться, -- везде одинаково опасно. С потолка падают
    камни...
    В этот момент рядом залаял Загря. Нет, Загря в беде не оставит! Медведь
    тут же бросился на Загрю. Послышался треск сучьев, глухое рычание, загремела
    россыпь. Потом все это слилось в один гул. Зверь и собака уходили в темную
    ночь.
    Прошли долгие минуты. Камни перестали падать. А не попробовать ли мне
    самому выбить еще одно бревно? И тогда я выберусь из западни.
    Осторожно подбираюсь к порушенной стене. Но только дотронулся до
    бревна, как дрогнула вся стена и снова сверху посыпались камни. Ловушка с
    натужным скрипом перекосилась. Я отскочил к противоположной стене. Ощущение
    такое, будто у тебя над головою висит мина огромной взрывчатой силы с
    заведенным часовым механизмом. И стрелка подходит к роковой минуте.
    Ищу рюкзак и не знаю, для чего набрасываю на плечи. Потом снимаю его,
    подкладываю под себя. Все это делаю механически. В голове какая-то пустота;
    хочется покурить, хотя в этом году я совсем не курил. "А что, если Загря
    погибнет в схватке с медведем? Тогда зверь не замедлит явиться, и будет
    достаточно одного его прикосновения к избушке -- и она рухнет. Надо что-то
    делать. Не очень ли я растрачиваю время?"
    Проталкиваю в щель рюкзак. Как сигнал крайней опасности, с потолка
    гулко падает тяжелый камень. И в наступившей тишине с пугающей внезапностью
    лопнула перекладина над головою. Ловушка готова рухнуть. Со слепым
    ожесточением набрасываюсь на перекосившуюся заслонку. Уж если погибать, то
    не сложа руки. Бью заслонку ногами, толкаю плечом. Избушка скрипит, где-то
    рвутся спайки. Опять сыплются камни.
    Сколько раз на моем пути встречались, казалось бы, непреодолимые
    препятствия, но такого еще не случалось!
    Подо мною вдруг начинает шевелиться пол. Стены оседают. Избушка
    продолжает перекашиваться по диагонали. Последняя надежда -- карабин!
    Направляю ствол к правому краю входного отверстия и стреляю в упор раз за
    разом. Грохот падающих камней, треск бревен глушат выстрелы. Летят щепки.
    Ловушка наполняется едким пороховым газом.
    Расстреливаю вторую обойму, и раньше, чем удается сообразить, что
    произошло, вижу стволы деревьев и кусок ночного неба. В лицо плеснул теплый,
    освежающий воздух. Я бросаюсь вперед, как в воду. Падающее бревно больно
    бьет меня по ногам. Избушка валится, растревожив ночь треском и грохотом
    камней.
    Встаю -- и не верится, неужели надо мною небо, звезды?! Какие они
    теплые, эти небесные светлячки! Но мне холодно. Засовываю глубоко под
    телогрейку скрещенные руки. Бегаю вокруг ели. Немного согреваюсь. Но стоит
    остановиться, как под мокрой одеждой пропадает тепло, и я снова мерзну. Что
    же делать? Сходить за спичками к болоту? Нет, они наверняка размокли под
    дождем. Неужели никакой надежды? А что, если попробовать добыть огонь с
    помощью ружья?
    Нахожу старый сухой пень. Разбиваю его ударом ноги. Разминаю трухлявую
    древесину. Нужен еще клочок сухой ваты. Но где его взять? Разве только под
    мышкой телогрейки. Снимаю ее, ощупываю. И на этот раз мне повезло. Вспарываю
    ножом телогрейку под одним рукавом, достаю клок ваты, подкладываю под
    размятую труху. Разряжаю патрон, оставляю немного пороха, запыживаю ватой и
    стреляю в землю. Пыж должен бы загореться. Но, увы! Видимо, я оставил в
    гильзе слишком много пороху, и вату разметало.
    Неудача порождает упорство. Еще под другим рукавом телогрейки есть
    сухая вата.
    Сдираю с березы кору, тереблю ее на мелкие части, затем нахожу кусок
    пня, сгоняю сломанным ножом тонкую стружку, смешиваю ее с берестой -- все
    это кладу за пазуху. Расстилаю на земле телогрейку и стреляю маленьким
    зарядом в сухое пятно под рукавом. Вата задымилась. Кладу на дымок стружки,
    труху, дую долго, пока не загорается береста.
    Вот он, огонь!
    Переношу его на землю, подкладываю мелкого сушняка и ногами тушу
    телогрейку. А сам жадно глотаю горячий воздух.
    Собираю дрова, разжигаю большой, жаркий костер. Слушаю, как,
    разгораясь, он шумит победным пламенем.
    Снимаю сапоги, мокрую одежду развешиваю вокруг костра. Заряжаю карабин.
    Присаживаюсь вплотную к огню. Хорошо! Это благодаря костру. Он согревает,
    ласкает, отпугивает оди-ночество, располагает к мечтам. И я вдруг оказываюсь
    где-то далеко-далеко от только что пережитого, в местах, где нет опасностей,
    и даже забываю, зачем пришел в этот холодный, таинственный край...
     
  6. Admon

    Admon Завсегдатай

    Ответ: Две версии истории об ужасном Катгыргыне

    Последний костер.

    Какой-то непонятный звук заставил Улукиткана оглянуться, Из
    сумрачного леса приближался к нему старик Уйбан. Он узнал его с
    первого взгляда. Обрадовался, никак не ожидал. А Уйбан подошел к
    костру, сбросил с плеч вязанку сушняка, положил на огонь. Долго
    усаживался. Смотрел на Улукиткана в упор слезящимися глазами.
    - - Разве забыл наказ предков -- не сдаваться? -- услышал
    Улукиткан голос старого друга. -- Тайга клятву дала беречь богатырей,
    заботиться о них, питать жирной пищей, окружать соболиными следами,
    удачами да небесной синевой с могучими орлами, чтобы от них, от орлов,
    они перенимали смелость и зоркость. Не ты ли был этим богатырем, не
    тебя ли вскормила своими щедротами тайга? Так борись, и умирая
    борись!..
    Голос костоправа звучал призывно и решительно. И Улукиткану
    показались позорными его мысли о кончине. Он протянул руки через
    костерок, чтоб обнять старого друга, но там никого не оказалось.
    Улукиткан задумался... Нет, смерть не пугала, она много раз
    приходила за упрямым эвенком. "Умереть неожиданно -- значит, не успеть
    вовремя ускользнуть от опасности", -- давно убедил себя Улукиткан. Не
    раз в жизни ему удавалось ускользнуть, увернуться от смертельной
    опасности...
    Но теперь другое. Вот догорит костер... и тут на снежном берегу
    Арги перестанет биться сердце, застынет кровь старого кочевника.
    Из ночного мрака донесся голодный волчий вой, отдаваясь глухо в
    тайге, повисая в морозном воздухе. Старик вздрогнул, будто кто-то
    сильно встряхнул его. Он медленно, преодолевая боль во всем теле,
    повернулся в сторону ельника. Там ничего не было видно, не слышалось
    ни единого звука. Странно, что не подает голос и Пакет, наверное,
    где-то затаившийся поблизости.
    "Ишь волки как обнаглели, не боятся человека! А у меня, как на
    грех, под рукою нет ни ножа, ни палки, и бердана где-то лежит, не
    дотянуться. Но пока горит костер, зверь не подойдет", -- думал старик,
    прислушиваясь и приглядываясь к лесу.
    Вой не повторился. Но через минуту-другую до слуха старика долетел
    приближающийся хруст снега под осторожными шагами хищника. Все яснее,
    все ближе. Улукиткан физически ощутил на себе холодный,
    гипнотизирующий волчий взгляд.
    Старик оглянулся -- нет ли хищника сзади? Посмотрел по сторонам.
    Вот он!.. С Арги на берег вышел матерый волк. Он приближался к
    человеку, будто уверенный в его беспомощности. Все ближе, все смелее.
    Улукиткан крикнул. Это у него получилось не очень громко и грозно, но
    хищник исчез. Старик огляделся. "Не затаился ли где?.." И тут он
    увидел Пакета. Собака сидела поодаль, удивленно посматривала на
    хозяина. В ее взгляде и в позе не было ни тревоги, ни страха, и
    Улукиткан подумал, уж не Пакета ли он принял за волка.
    Костерок затухал. Старик глянул на лежащий с боку сушняк и
    мысленно подсчитал, что хватит его на час, "С час, не больше, и я
    проживу". Он бережно разделил сушняк на две равные части, одну из них
    сразу положил на жар, Но решил, что это слишком расточительно, и
    половину убрал из костра. Пододвинулся ближе к огню. И снова
    задумался. Вся жизнь представилась ему непрерывной цепью сложных
    событий, через которые, как через бурный поток, он шел к этому
    последнему костру...
    - - Басиль!.. Ты слышишь, Басиль!.. Неужели ты не видишь отцовской
    беды?! -- простонал он в полузабытьи. Но что это? Он не верил глазам.
    ...Из чащи вышел неторопливо его отец. Улукиткан увидел его худое,
    испещренное морщинами лицо, с омраченными горем глазами и с клинышком
    чуть седеющей бороденки. Своим обликом отец напомнил тяжелое прошлое
    Алданского нагорья. В ту пору по тайге прошел мор. Погибли олени,
    звери, птицы. Эвенки покидали обжитые предками места, уходили кто
    куда, захватив с собою только то, что могли унести на плечах. Больных,
    слабых, стариков -- бросали. Улукиткану тогда шел тринадцатый год. От
    того времени в его памяти запечатлелось стойбище, заваленное трупами
    животных, изможденные лица умирающих с голоду людей, гвалт
    разжиревшего воронья и вой потерявших хозяев собак. Улукиткан хорошо
    помнит поляну, с одинокой березкой посредине, с кучей сушняка,
    приготовленного для больного. На всю жизнь запомнился печальный взгляд
    отца, которым он прощался с уходящей навсегда от него семьей. Было это
    очень давно... С тех пор обновилась тайга, стерлись следы бедствий, но
    память сберегла живые картины той поры.
    ...Отец неслышными шагами приближался к нему. Сгорбленный, в
    старенькой дошке. В руках посох. Горестный, укоряющий взгляд устремлен
    на Улукиткана. Но сын не собирался вымаливать у отца прощение за уход
    семьи. Закон тайги и борьбы за существование отвергал всякую жалость и
    сострадание. Но образ отца, так же как всех предков, для Улукиткана
    всегда был превыше всего, отец был его судьей и первым советчиком,
    Улукиткан никогда и ничем не опорочил памяти отца. Может, поэтому
    отец, явившись перед ним, ничего не сказал, только посмотрел на него.
    Исчез так же внезапно, как и появился...
    Склонившись над горкой дотлевающих угольков, старик напрасно шарил
    вокруг руками -- сушняка уже не было. Все, что могло гореть и лежало
    поблизости, было сожжено. Но Улукиткан хотел во что бы то ни стало
    дождаться Басиля. Он посмотрел на ельник, и ему показалось, что лесок
    отдалился от него и стал совсем недоступным. И все-таки рассудил:
    "Лучше в пути пропасть, чем замерзнуть у потухающего огнища".
    Упираясь дрожащими руками в заснеженную землю, он приподнялся и
    тут увидел торчащий из-под снега край полоза. "Нарта!" -- чуть не
    закричал обрадованно. Ведь нарта вся березовая, сухая. Ее хватит на
    большой костер. Потом о дровах побеспокоится Басиль. Только бы
    подтащить нарту к огню.
    Напрягая все силы, он только на руках, волоча бесчувственные ноги,
    с передышками прополз эти несколько шагов и ухватился заскорузлыми
    пальцами за нарту. Никакая сила не могла бы оторвать его от нарты. Он
    потянул ее на себя, дернул раз, другой, третий... Наконец сдвинул
    пристывшие к снегу полозья, нарта сошла с места, развернулась и
    поползла следом за Улукитканом, И снова подумал о Басиле: "Где же ты,
    непутевый, тянешь свой след?.." Сын нужен был теперь Улукиткану лишь
    для того, чтобы сказать ему последние слова о заветах предков,
    которые, казалось Улукиткану, могут вместе с его смертью навсегда
    исчезнуть.
    Изгибаясь и отталкиваясь всем телом, он пятился ползком назад и
    тянул за собою нарту. Добравшись до костра, старик сгреб закоченевшими
    руками, точно граблями, в кучу горящие угли, подтащил к ним передок
    нарты, чтобы пережечь на ней тальниковые вязки, скрепляющие полозья.
    Так он разобрал нарты. И вот жарко горит костер, тепло горячей волной
    окатывает старика. Он полулежит у огня, скрюченный, боясь
    пошевелиться, разбудить притихшую боль.
    Улукиткан долго отогревает у костра руки, распрямляя пальцы, затем
    разматывает лохмотья на распухших ногах, ощупывает синие пятна на коже
    -- то ли ожоги, то ли обморожение. Он пододвигает ступни к огню --
    ноги не чувствуют огня, пальцы на них не шевелятся. Улукиткан
    растирает ноги снегом, придвигает их к самому огню, снова растирает,
    но ничего не добивается.
    Его слух улавливает гул старого леса. Он зарождается где-то далеко
    за Аргою, в безмолвии древних болот, и идет по вершинам деревьев,
    легонько качая стволы. Лес как будто прощается с Улукитканом, глухо и
    скорбно поет свою песню.
    ...Костерок опять догорает. Дрова почти кончились. Какой-то
    загадочный шорох возникает в тишине. Старик поднимает голову, глядит в
    ночной полумрак.... Через поляну, увязая в глубоком снегу, бредет к
    нему правнук. Улукиткан, узнав его, тревожно думает: "С чего бы это он
    бредет один?"
    А правнук, не дойдя до костра, останавливается, снимает с головы
    ушанку, вытирает ею пот с лица и отчетливо выговаривает:
    - - Дедушка, не умирай, сделай лыжи, ты же обещал мне. Помнишь?!
    Улукиткан ласково отвечает:
    - - Раз обещал, так сделаю. А ты меня не обманул насчет двоек да
    троек? Смотри, меня-то ладно, а других в жизни будешь обманывать --
    худым человеком прослывешь. -- И старик потянулся к ребенку, чтобы
    пригладить его мокрый чуб своей отяжелевшей рукою...
    Огонь погасал. Но Улукиткан уже не думал о дровах -- теперь это
    лежало вне его бытия. Тело охватывал смертельный озноб. Только смутно
    почувствовал, как заскулил возле него Пакет.
    Врожденная подозрительность все время держала собаку настороже, в
    отдалении от странно ведущего себя хозяина. Не было же никогда, чтобы
    хозяин в такой холод сидел полуголым на снегу, у маленького костра. А
    сейчас она почуяла, что хозяин уходит от нее навсегда. Она торопливо
    выбралась из ельника, боязливо подкралась к Улукиткану, обнюхала его
    спину, качнула приветливо пушистым хвостом. Но знакомые запахи уже
    оттеснялись чем-то страшным и чуждым. Пятясь задом, собака отступила.
    Потом осторожно зашла спереди, глянула старику в лицо с закрытыми
    глазами -- и все поняла. Усевшись на снег возле старика, она печально
    смотрела на него и тихонько, жалобно скулила. Старик, не открывая
    глаз, на ощупь, дрожащей рукою подтащил Пакета поближе к себе и обнял.
    Его пальцы ощутили под шерстью собаки тепло, то живое тепло, которое
    уходило из его тела. Мгновенно воскрес в его памяти Арсен, ночная
    пурга над гольцом, убитый сокжой и отогретые в горячей брюшине зверя
    руки. Вспомнил Улукиткан и про своего учага, лежащего в ельнике. "Как
    не догадался привязать его ближе, эко дурной стал! А теперь не
    доползти до него, да и не хватит сил свалить его". Ему внезапно пришла
    мысль убить Пакета, а затем запустить руки в его теплое нутро.
    Освободив правую руку, он стал нащупывать на левом бедре нож. Инстинкт
    или что-то другое предупредило собаку об опасности. Она зло скосила
    глаза на старика, облизала дрогнувшие губы и, отталкиваясь передними
    лапами, попятилась, пытаясь высвободиться. Улукиткан повалился на
    собаку, телом подмял ее под себя. Пакет взвизгнул и зарычал. Улукиткан
    приподнялся и оттолкнул от себя собаку.
    - - Живи, дуреха! -- с трудом шевеля омертвевшими губами,
    прошептал он.
    Пакет, будто поняв все, успокоился, чуть отошел в сторонку и,
    присев, пристально, с прежней преданностью уставился на старика. Пар
    от горячего дыхания опушал белым мягким инеем морду Пакета.
    А старику захотелось сказать собаке те сокровенные прощальные
    слова, что собирался он сказать сыну, людям. Но язык его уже не
    шевелился во рту. Да и те слова словно выветрились из головы. А Пакет,
    снова приблизившись, участливо прильнул к нему шерстистым боком. Это
    так растрогало старика, что он заплакал. Плакал без слез, морща
    изуродованное ожогами и стужей лицо и чуть слышно всхлипывая. Так они,
    прижимаясь друг к другу, полулежали у догорающего костра.
    С реки донесся треск -- где-то лопнула спайка настывающего льда.
    Улукиткан приподнял голову, насторожился, вслед за этим звуком ему
    послышался знакомый перебор копыт в быстром беге оленей, звон бубенцов
    на их шеях и даже голос Басиля, подбадривающий усталых животных. Но
    каким-то уголком затухающего сознания он понимал, что это ему только
    чудится, что уже поздно, никто и ничто не сможет уже отвратить
    приближающийся конец.
    Улукиткан с трудом откинул назад руку, пошарил по снегу -- не
    осталось ни сучочка. А в костре дотлевали последние головешки.
    Преодолевая боль в плечевых суставах, почти положив ладони на
    тлеющие угли, он пытался отогреть скрюченные холодом пальцы.
    Тут он увидел свои лыжи. Они стояли в двух шагах, прислоненные к
    лиственнице. "Как он не заметил их раньше? Эх, только бы добраться до
    них".
    И он дополз до лиственницы, зажал лыжи между закостеневшими
    кистями рук и сунул их в угли.
    Сухое еловое дерево разгорелось быстро. "А у меня же есть еще
    посох, -вспомнил старик. -- Нет, посох нельзя жечь. Его надо не
    забыть, взять с собой в последнюю дорогу. Никто же не знает, какой
    тропою уходят люди из жизни и как долго длится этот путь. А с посохом
    легче будет идти".
    Посох был сейчас святыней для Улукиткана, связывающей его с
    жизнью. Много их сменил он за свою жизнь, скитаясь по тайге и горам,
    марям и болотам. Посох сопровождал его в радостях и удачах, в бедах и
    несчастьях. Счастливые посохи, после того как у них измочаливались
    концы, он бережно прятал в дуплах на вечное хранение, а те, что вели
    по недобрым путям, он засовывал под мох, в трясину -- на гниение и
    уничтожение...
    Луна, разворошив кружева туч, появилась на далеком горизонте.
    Посветлело в лесу. Всплыли холмы за Аргой, прояснились синие дали. Но
    все это совершалось уже помимо сознания старика, все дальше
    безвозвратно уходило от Улукиткана. "Горсточку бы тепла", --
    единственно о чем сейчас думал старик. Снова подумал про посох.
    "Может, не брать его с собою? А попользоваться лучше им, покуда жив",
    -- так решив, он с трудом нащупал посох руками и пододвинул его к
    огню. Хотел пододвинуться к слабому огоньку и сам, но не смог.
    Закоченевшее тело, казалось, примерзло к земле. Улукиткан с обидой
    подумал, что отправляется к предкам в непотребном виде -- босой, в
    жалких лохмотьях, тогда как для этого случая у него на стойбище давно
    приготовлены новые дошка, шапка, добротные олочи и штаны. "Что ж,
    пусть все это остается живым людям, -- успокоенно подумал Улукиткан.
    -- Но все-таки нехорошо лежать на снегу почти голым. Надо хотя бы
    укрыть свое тело снегом..."
    И старик нашел в себе силы, чтобы скрюченными стужей руками
    разгрести возле себя снег...
    Перед ним из ельника появился Арсен.
    - - Я пришел рассчитаться с тобою за то, что ты спас меня во время
    пурги на Становом. -- Арсен сбросил с плеч большую котомку, достал из
    нее знакомый Улукиткану спальный мешок из гагачьего пуха, надел на
    старика свежее теплое белье, меховые чулки. Снял с себя рубашку,
    замотал ею голову старика, а затем бережно втолкал в мешок его
    непослушное тело...
    Улукиткан чуть приподнял тяжелые веки. Ничто не нарушало молчание
    ночи. Луна была далекой и ненужной. Посох догорал в чуть тлевшем
    костре, не давая тепла. Улукиткану показалось, что он ясно слышит
    перезвон бубенцов. Старик пошевелился. "Да, это, конечно, Басиль. Я же
    говорил, что он не обманет..." Улукиткан открыл глаза. Узнал сына. И
    ожившими руками обхватил голову склонившегося над ним Басиля, прижал
    ее к своим губам.
    - - Я знал, что ты придешь, сын, чтобы проводить отца к предкам,
    -шептали заледеневшие губы старика.
    Но видение исчезло. Померк в глазах Улукиткана последний отблеск
    света. Земля под ним вдруг потеплела и обмякла, принимая его
    остывающее тело в свое лоно. В последний раз он услышал гуд родного
    леса, крик ночной птицы, лай Пакета: немигающими открытыми глазами
    напоследок он увидел под ногами тропу, взбегающую к знакомым вершинам,
    и стадо снежных баранов на уступе скалы, и расцветающий багульник --
    весь этот живой, неповторимый мир враз померк и ушел из сознания
    Улукиткана...
    Смерть настигла его у погасшего костра, в снежной, им самим
    приготовленной могиле...
    Послесловие
    Имя Улукиткана было известно исследователям восточной окраины
    нашего материка и военным топографам задолго до революции. Одаренный
    талантом следопыта, уменьем превосходно ориентироваться на местности,
    он снискал себе славу отличного проводника. За свою долгую жизнь этот
    эвенк сопровождал многие экспедиции, ходил с ними труднейшими для того
    времени маршрутами.
    Когда я вспоминаю Улукиткана, передо мной встает человек большой
    души, завидного мужества, совершивший не один подвиг во имя долга.
    Шесть лет он был проводником нашей экспедиции, когда мы работали над
    созданием карты районов, прилегающих к Охотскому морю. Для меня
    прожитые вместе с ним годы были академией. Старик открыл мне огромный
    мир природы, которую он очень любил, научил меня понимать ее. Но
    главным достоинством Улукиткана была человечность, которую он
    целомудренно пронес через девяностолетнюю жизнь.
    Трудно переоценить его заслуги. Сколько он открыл проходов через
    малодоступные хребты при-охотского края, сколько проложил троп по
    заболоченной тундре, по тайге! Еще много десятилетий ими будут
    пользоваться изыскатели, пастухи, кочующие в тех местах со стадами
    колхозных оленей. Геодезистам и топографам благодаря Улукиткану
    удалось сохранить на карте этого района исконные названия рек, озер,
    хребтов.
    Еще при жизни своей он стал одним из главных героев моих книг
    "Тропою испытаний" и "Смерть меня подождет". Но у меня не хватило
    литературных способностей изобразить этого человека со всей полнотой.
    Трагическая гибель Улукиткана потрясла всех, кто знал этого
    мудрого эвенка. Его имя, его беспримерные подвиги в тайге, его жизнь
    заслуживали самой благодарной памяти. Я счел своим долгом написать об
    Улукиткане повесть, поставить памятник на могиле этого великого
    труженика и сделать этот памятник своими руками.
    В июне 1964 года я отправился в далекий поселок Бомнак, где на
    берегу Зеи был похоронен Улукиткан. На его могиле я соорудил
    железобетонный четырехгранный тур, какие строят геодезисты на горных
    пиках. В него были вмонтированы три чугунные плиты с надписями.
    На правой стороне тура:
    "С тобой, Улукиткан, геодезисты и топографы штурмовали последние
    белые пятна на карте нашей Родины".
    На лицевой стороне: "Улукиткан, 1871--1963".
    На левой стороне: "Тебе, Улукиткан, были доступны тайны природы,
    ты был великим следопытом, учителем, другом".
    Чугунная плита прикрывает могильный холм. На ней слова:
    "Мать дает жизнь, годы -- мудрость. Улукиткан".
    Через два года закончится строительство Зейской ГЭС. Море покроет
    огромное пространство долины.
    Под ним исчезнет и место гибели Улукиткана.
    Но памятник ему, поставленный на высоком берегу, будет виден
    отовсюду.
    Отсюда открывается вид на заречную тайгу, без края и границ,
    которую так знал и любил этот изумительный человек!
    Краснодар Октябрь 1967 г.
     

Загрузка...